Тошнота
Шрифт:
Из колбасной выходит женщина и берет его под руку. Это его жена: она еще очень молода, хотя кожа у нее шероховатая. Сколько бы она ни бродила на подступах к улице Турнебрид, никто не примет ее за даму – ее выдает бесстыдный блеск глаз и рассудительный, осведомленный вид. Настоящие дамы не знают что почем, они любят красивые безрассудства, глаза их – прекрасные и простодушные цветы, расцветшие в теплицах.
Бьет час, я вхожу в пивную «Везелиз». Старики, по обыкновению, уже там. Двое из них принялись за еду. Четверо играют в манилью, потягивая аперитив.
– Привет! Как всегда – верны воскресной капусте?
Они рассаживаются, с облегчением вздыхают:
– Мариэтта, малышка, кружку пива без пены и кислую капусту.
Эта Мариэтта – бойкая бабенка. Когда я сажусь за столик в глубине, пунцовый старик, которому она наливает вермут, вдруг заходится злобным кашлем.
– Наливай полнее, – говорит он, не переставая кашлять.
Но тут разозлилась Мариэтта – она ведь еще не кончила наливать.
– Да я же еще лью. Разве я что вам сказала? Вы как та девка, – ее еще не лапают, а она уже вырывается.
Остальные смеются.
– Один – ноль!
Биржевой маклер, идя к столику, обнял Мариэтту за плечи:
– Сегодня воскресенье, Мариэтта. Пойдешь вечером в кино со своим дружком?
– Как бы не так! Сегодня смена Антуанетты. А я за нее отдуваюсь – вот тебе и ходи в кино!
Маклер сел против бритого, несчастного с виду старика. Бритый старик сразу начинает что-то рассказывать. Маклер его не слушает, он корчит гримасы и дергает себя за бороду. Они вообще никогда не слушают друг друга.
Я узнаю чету, сидящую рядом со мной: это живущие неподалеку мелкие торговцы; по воскресеньям их прислуга выходная. Вот они и приходят сюда и садятся всегда за один и тот же столик. Муж ест роскошную розовую отбивную. Он внимательно разглядывает ее вблизи, время от времени обнюхивая. Жена ковыряет в своей тарелке. Это плотная сорокалетняя блондинка с красными, покрытыми пушком щеками. Под атласной блузкой торчат крепкие красивые груди. Она, что твой мужчина, за каждым обедом выдувает по целой бутылке бордо.
Почитаю– ка «Евгению Гранде». Не то чтобы это доставляло мне большое удовольствие -но надо же чем-то заняться. Открываю книгу наугад – мать с дочерью ведут разговор о зарождающейся любви Евгении.
«Евгения поцеловала ей руку.
– Какая ты добрая, мама, милая!
От этих слов увядшее за годы страданий лицо матери просияло.
– Он тебе нравится? – спросила Евгения.
Госпожа Гранде ответила лишь улыбкой; потом, после минутного молчания, сказала тихо:
– Неужели ты уже любишь его? Это было бы нехорошо.
– Нехорошо? – возразила Евгения. – Почему? Тебе он нравится, нравится Нанете, почему же не может он понравиться мне? Давай, мамочка, накроем ему стол для завтрака.
Она бросила свою
– Ты с ума сошла!
Но ей захотелось разделить безумие дочери, чтобы его оправдать.
Евгения позвала Нанету.
– Что вам еще, барышня?
– Нанета, будут у тебя сливки к полднику?
– Ладно, к полднику-то будут, – отвечала старая служанка.
– Ну, а пока подай ему кофе покрепче. Я слышала, как господин де Грассен говорил, что в Париже варят очень крепкий кофе. Положи его побольше.
– А где мне его взять?
– Купи.
– А если мне встретится хозяин?
– Он ушел на свои луга…» [12]
С моим приходом соседи замолчали, но вдруг голос мужа отвлекает меня от чтения.
– Слушай, ты видела? – спрашивает муж, заговорщически ухмыляясь.
Жена вздрагивает и глядит на него, очнувшись от задумчивости. Он продолжает есть и пить, потом смеется все с тем же лукавством:
– Ха-ха-ха!
Молчание. Жена опять задумалась.
– Что ты сказал? – вдруг спрашивает она, вздрогнув.
12
Перевод Ю. Верховского. Оноре де Бальзак. Собр. соч. В 10 т. М., 1983. Т.2. С.608.
– Сюзанна-то вчера.
– А-а, ну да, – говорит жена. – Она к Виктору ходила.
А я тебе что говорил?
Жена раздраженно отодвигает тарелку.
– Невкусно.
Края тарелки усеяны выплюнутыми комочками серого мяса. Муж продолжает свое:
– Эта бабенка…
Он замолкает, неопределенно улыбаясь. Напротив нас биржевой маклер, слегка пыхтя, поглаживает руку Мариэтты.
После короткой паузы:
– Я ж тебе это уже говорил.
– Что ты мне говорил?
– Насчет Виктора, что она к нему пойдет. Что такое? – вдруг спрашивает он растерянно. – Тебе не нравится?
– Невкусно.
– Да теперь все уже не то, – веско говорит он. – Не то, что во времена Экара. Не знаешь, где теперь Экар?
– Так он же в Домреми – разве нет?
– Верно, верно. А кто тебе это сказал?
– Так ты же мне и сказал в воскресенье.
Она кладет в рот хлебный мякиш, валявшийся на бумажной скатерти. Потом, разглаживая ладонью бумагу на ребре стола, говорит с сомнением:
– А все же ты ошибся, Сюзанна не такая…
– Возможно, деточка, возможно, – рассеянно отвечает он. Он ищет глазами Мариэтту, знаком подзывает ее: – Здесь жарко.
Мариэтта фамильярно опирается на край стола.
– Правда, здесь так жарко, – жалобно говорит женщина. – Задохнуться можно, и потом говядина невкусная, я скажу хозяину, не то что раньше, приоткройте, пожалуйста, форточку, голубушка Мариэтта.
У мужа опять на лице ухмылка.
– Скажи, ты заметила, какие у нее глаза?
– Когда, котик?
Он нетерпеливо передразнивает:
– Когда, котик? Это на тебя похоже! После дождичка в четверг.
– Ты имеешь в виду вчера? Поняла.