Тракт. Дивье дитя
Шрифт:
– Ишь ты… Сокол-ястреб… Или сова, а Оленка?
Оленка вспыхнула, ударила сильнее.
– Сам ты сова! Филин! Глаза-то по ложке, а не видят ни крошки! А ну пусти!
Тут-то Федор и сделал то, чего уж минуты три хотел до смерти – поймал ее руку, тонкую и сильную, с огрубевшими от крестьянской работы, но длинными и изящными пальцами. Кожа на запястье казалась атласно-нежной. На среднем пальце Федор заметил дешевенькое серебряное колечко с бирюзой. Оленка рванулась не так резко, как можно было ожидать. Федор накрыл ее ладонь
– Жар-птица… Райская пташечка… разве тебе, душенька, такие кольца носить надо? Тебе сапфиры бы пошли, в золоте – яркие камушки, холодные… как твои глазки…
– Ага, золото, ага, – отозвалась Оленка с нервным смешком, но не отняла руки.
– Бриллианты… – Федор потянул ее за руку к себе – и она сделала шаг. – Хочешь – золотом осыплю тебя? Глаза будешь слепить… как солнышко…
Щеки Оленки вдруг вспыхнули ярким румянцем.
– Сказал нищий богачу: «Я тебя озолочу!» – бросила она и выдернулась из Федоровых рук.
Развернулась и быстро пошла прочь. Холодное солнце в розовом тумане позолотило ее косу, спустившуюся из-под косынки по спине – блестящие пряди ржаного цвета.
Федор смотрел ей вслед – и его нежная улыбка становилась хищной… и горько-сладко было.
Горько-сладко…
Настоящая красавица. И такая смелая, такая… живая… Не то, что городские женщины – недопеченное сырое тесто, сонные глаза, вялые руки… Жар Оленкиной крови зажег и Федора, разбудив крепчайшую смесь чувств – желания, охотничьего азарта, веселой злости, ощущения собственной силы…
Настоящая добыча. Его добыча.
Егорка увидел костер между лиственничными стволами еще издалека.
Попытался, подходя ближе, распалить сердце, рассердить себя – но не вышло. Так радостно было видеть их костер, их самих, так покойно…
«Не буду любезничать с ними», – пообещал себе Егорка, но выйдя на поляну, был уже вовсе не уверен, что это обещание сдержит.
Пламя, золотое, зеленое, голубое, полыхало посреди поляны, не касаясь земли, не трогая хвои и опавших шишек, не трогая мха, разливая вокруг мягкое живое тепло. Четверо бесстыдников, охламоны, нарушившие Государеву волю, развалясь, сидели на мху вокруг костра – и встали Егору навстречу.
– Здорово, Егор, – Андрюха, чудесно улыбаясь, протянул руку. – Вот не ждали мы тебя, обрадовал…
Егорка руки пожал и Андрюхе, и Николке, и даже Митьке, который подсунулся тоже, присел рядом с ними к огню, но вид на себя попытался напустить хмурый и суровый.
– Нечего тут, – сказал сердито. – Чуть все не испортили мне.
– Да ты не серчай, Егорушка, – Марфа так и лучилась ласковостью, так и мурлыкала, как кошечка. – Мы ж ничего дурного и не желали, так только, самую малость позабавились…
– Негоже людей против леса настраивать. И так они на нас – как враги…
– Да брось, друг ситный, – ухмыльнулся Николка. – Они нам так и так враги, а пуганые хоть стеречься начнут.
–
Николка ухмыльнулся еще душевнее, обнял Егора за плечи, сказал проникновенно:
– Не бойсь, Егорка, ничего не будет. Я ежели и поднял которых, так уложил уже – чего там теперь жилы-то тянуть? А мужики эти – ты послушай меня – они сволочи распоследние. Им что зверя даром убить, что дите обидеть – все это в радость, им чужая боль – в смех, я знаю…
– Что, страж, в охотники метишь?
– А что? Коли и в охотники – все жизнь спасать. Мечу – не мечу, а пойду, коли нужда будет. Ежели болит душа у меня…
– А за людей-то этих?
– А чего с ними сделается, дядя Егор? – Митька улегся к Егору на колени, заглянул в глаза снизу вверх. – Мы ж ничего, не до смерти их пуганули, зато они сегодня деревья губить не приперлись… Эвон, на бережку сидят!
Егор печально улыбнулся, растрепал Митькины волоса – ржаную солому, русую, золотую – вздохнул.
– Никак, ты, Андрюха, вправду думаешь страхом людей от леса отвадить?
– Не знаю я, Егорка. Я слыхал, у тебя в этой деревне, в Прогонной этой, будь она неладна, мать жила… все я понимаю. Что думаешь и лесу пособить, и людей выручить, чтоб и волки сыты, и овцы целы… все понимаю, а не могу глядеть, как они тут охальничают! – Андрюха рванул шнурки плаща. – Тошнёхонько, Егорка! Они ж душу мою режут, по живому месту режут!
Егорка сидел неподвижно, гладил Митьку по голове, смотрел в огонь. Слушал, молчал. Наконец спросил:
– Слышь, Андрюха, а ты давно взял это место?
– Не то, чтоб уж давно по нашему счету, а по людскому – годов уж сорок будет… А на что тебе?
– А скажи-ка ты мне, – Егор чуть замялся. – Скажи… вот кто из лешаков в Прогонной бывал? В самой деревне, и вернулся с людским духом? А?
Андрюха поскреб бороду.
– Из лешаков аль вообще из дивьего люда?
– Нет, кровный хранитель.
– Не упомню сразу-то… А на что тебе?
– А сам не ходил?
– К чему мне? Я – природный лешак. Душно в деревне-то, тесно, лес манит. К околице подходил разве, на стадо посмотреть, по зимам волков отгонял, а так, чтоб в самую деревню – нет, не бывал. Да на что тебе?
Егорка промолчал. Зато Марфа вдруг сказала мечтательно:
– А помнишь, Микитич, Государева гонца? Лет с десять назад аль поболе… Что со мной ржи глядеть ходил? Молодчик такой, глаза синие-синие, как василечки…
Андрюха хмыкнул.
– Да не десять, а уж одиннадцать-двенадцать тому… Помню я, помню. Не понравился он мне о ту пору. Точно что глазки синие, лицо умильное такое, да и глядел на тебя, как на землянику… разлакомился… Не люблю таких-то – силы живой много, а надежности настоящей нет. Так и ищет, где позабавиться… Коли бы не Государево письмо, показал бы я ему, где порог, где дверь.