Тракт. Дивье дитя

Далин Макс Андреевич

– Ты чего это? – спросил он машинально, уверенный, что волк махнет в кусты при звуках человеческого голоса. Не тут-то было.

Зверь только присел еще ниже. Теперь он почти полз, не отрывая взгляда от человеческого лица. Губы волка дрогнули, обнажая клыки – но Лаврентий мог поклясться всем святым, что эта звериная мина не была оскалом. Ухмылка. Настоящая ухмылка.

Обычная настороженность, опаска перед диким зверем, канула в небытие, уничтоженная любопытством. Лаврентий даже ухмыльнулся в ответ.

– Ну чего смотришь, дурак? – бросил он дружелюбно. –

Жрать хочешь, а? Чай, меня сожрать хочешь?

Волк подобрался совсем близко и ткнулся мордой Лаврентию в колено. Потом потянулся и лизнул его опущенную руку.

Лаврентий, шалея от абсолютной невозможности происходящего, снова чувствуя, что он заснул на ходу, ухватил волка за шкуру около уха и потрепал, как щенка.

– Лизаться, дурачина? Уж я покажу тебе лизаться!

Волк боднул Лаврентия головой – и вдруг завалился на спину и взмахнул лапами в воздухе, как молодая играющая дворняга. Его великолепная шкура блестела от росы, а на морде было написано выражение такой откровенной радости, будто он приглашал Лаврентия поиграть с ним.

– Сбесился ты, что ли? – усмехнулся Лаврентий, присел на корточки и потрепал волка по брюху. – Не годится тебе так на людей выскакивать. Чай, другой-то разбираться не будет – застрелит да на шубу пустит… Ишь, разыгрался, дурак, ровно собачонка…

Сзади хрустнула ветка. Лаврентий резко обернулся и увидал еще двух волков.

Волчонок-подросток, когда человек взглянул на него, сперва сел, после лег, нервно облизываясь. Второй, постарше, уселся, широко ухмыляясь, оглянулся, снова посмотрел на Лаврентия. Преданно. Почти нежно.

Из чащи медленно вышла поджарая волчиха. У нее в пасти висел большой заяц с перекушенным горлом. Волчиха медленно, крадучись, подошла к самым ногам Лаврентия, положила зайца на землю рядом с ним и уселась с таким видом, будто ждала чего-то.

Ни на что это было не похоже.

Лаврентий нагнулся и потрогал зайца. Заяц был еще теплый. Волчонок снова облизнулся.

– Вы чего же, – спросил Лаврентий, обращаясь, в основном, к здоровенному волку, которого гладил, и который уже успел подойти и сесть рядом, и к волчихе, – чего же, это вы мне зайца принесли, что ли?

Волчиха подсунулась и ткнулась холодным носом в его ладонь. Волчонок взвизгнул и прыгнул передними лапами Лаврентию на плечи, как прыгает собака, чей хозяин возвратился из долгой отлучки.

Лаврентий погладил волчонка по спине – и тут сообразил, что стоит в окружении волчьей стаи. Это было бы страшно, если не было бы так нереально: волки рассматривали Лаврентия, как простой люд смотрит на генерала – восхищенно и трепетно, с благоговейным ужасом, не смея подойти ближе. В их поведении чувствовалась непонятная разумность.

Лаврентий ощутил прикосновение мягкого теплого меха. Взглянул – и увидел, как его первый знакомец, держа в зубах тушку зайца, тычет ею Лаврентию в руку. Рассмеялся.

– Благодарствуй, – сказал, стараясь казаться серьезным, перехватывая зайца за задние лапы. – Порядочный заяц. Ишь, тяжеленный…

Волк улыбнулся, сверкнув

клыками, и прижался к его ногам. Лаврентий погладил его по голове между ушей, чувствуя в душе небывалый покой и жаркую радость. Он поднял зайца и махнул ножом – голова зайца отвалилась, как будто в нем вообще не было костей. Лаврентий поднял голову и протянул волку на раскрытой ладони.

Волк потупился и отвернул морду.

– Ну не обессудь, – сказал Лаврентий, нагибаясь, – приневолься. Не обидь меня.

Волк вздохнул, взял заячью голову у него из рук и деликатно, не торопясь, схрупал.

– Ах ты… каторжник! – рассмеялся Лаврентий. – Ты, что ли, ихний атаман, а, бродяга?

Волк смотрел, улыбаясь. Лаврентий присел на корточки – и волчья стая расселась и улеглась вокруг.

– Поговорим, что ли? – спросил Лаврентий.

Вожак облизал усы и мотнул головой. Жест был так отчетлив, что Лаврентий переспросил:

– Что, что?

Волк снова повел мордой, указав носом на нож у Лаврентия в руке. На лезвии ножа черным огнем горела вытравленная волчья голова.

– Ах, вон оно что… – пробормотал Лаврентий, снова начиная чувствовать, что грезит наяву. – Так вы, стало быть, из-за ножа этого…

Волк фыркнул и дернулся настолько отчетливо отрицательно, что этого просто нельзя было не понять. Волчица вытянула морду и принялась лизать Лаврентию руки. Волки обступили его со всех сторон – он чувствовал влажный жар их дыхания и их любовь и доверие совершенно одинаково. Кожей.

– Нет? Не нож, нет?

А что ж тогда?

Как этот день быстро сворачивался в ночь…

Не успел разгореться день, не успело посветлеть небо – как уже сумерки принялись жадно сгущаться, наползали из леса, будто глотали деревню, будто слизывали избы, плетни, сараи, черные силуэты деревьев… Только тусклые огоньки окошек и яркий фонарь у Силычева трактира оказались им не по зубам – светились в сумраке желтыми глазами, будто ждали чего-то. Дождались. Чем больше темнело, тем становилось холоднее – а когда окутала Прогонную ненастная темень, странные всадники вылетели из-за поворота на тракт, пролетели мимо затаившегося леса, пронеслись невидимые по деревне, оставляя за собой шлейф жуткого холода, и пропали.

Было тех всадников пятеро; кони их, серо-белесые, в цвет мутных зимних небес, с развевающимися снежными гривами, с лету врезали стальные лезвия подков в усталую плоть дороги – и там, где копыта касались земли, ложился лед, расползался острыми звездами, сковывал землю в лужах дождевой воды… Белые плащи всадников плескались от стремительного ветра. Дыхание их было холодно, как снег, холоднее снега – и в воздухе установилась мертвенная ледяная прозрачность. Припозднившийся возчик их не видел – но вздрогнул от внезапного цепенящего страха, когда призрачный конь пролетел насквозь его телегу, просочился туманом, миражом, струйкой поземки – а потом жуткий холод заставил возчика запахнуть плотнее тулуп, хлопать себя по бокам рукавицами, шмыгать озябшим носом… Думать о чарке водки или, хотя бы, чашке чаю…