Тракт. Дивье дитя
Шрифт:
– Ты, Лаврентий, вот что… – сказал он, морща лоб, – ты не замай Глызинских-то… Нелюбо тебе – и ладно, а драться с ими – это уже беспорядки. Так что ты не суйся, а ужо облаву на волков мы и без тебя справим, и с Игнатом я столкуюсь. Десятка, ишь ты… Хорошие деньги-то!
– Михей, – окликнул Егорка. – Не жаль тебе живую тварь по чужой прихоти за деньги истреблять? На что? Даже шкуры по такой поре еще на шубу не годятся…
Михей взглянул на Егорку и снисходительно ухмыльнулся – он был очень доволен собой.
– Так что волк – он есть хищный
– Точно, млёха-воха! – восхищенно подсунулся Ермил, у которого уже выветрились и раздражение, и страх. – Чтоб знали, млёха-воха, и близко не совались! Михей Протасьич, возьми меня в обчество, у меня берданка хорошая…
Михей кивнул, и они с урядником пошли прочь со двора, к Силычеву кабаку.
– Ну и слава Богу! – сказала порядком озябшая Татьяна с невольным облегчением и радостью. – Ушли – и слава Богу. Симонька, пойдем-ка в избу, я тебе оладью дам, колосок шелковый…
Симка, улыбнувшись ей благодарно и напряженно, посмотрел на Егора повлажневшими глазами: «Никак они и вправду пойдут волков стрелять, Егорушка?»
– Иди, Симка, иди, – сказал Егор. – Мне с Лаврентием потолковать надо. Не бойся ничего.
Татьяна увела Симку в избу; Лаврентий схватил Егорку за плечи, прижал к стене:
– Егорка, что делать-то мне? – выдохнул он в отчаянии. – Ведь сродники они мои теперь, стая-то! Увидят когда – ласкаются, что дети малые, играют, с собой зовут… Ведь это ж все равно, что по братьям моим стрелять! А все я виноват – это ж я Игната до барской усадьбы провожал, пугнуть хотел… Дурная моя голова, Егорка, негодный я им вовсе пастух и всех их погубил…
Егор вздохнул.
– Сегодня мужики еще в лес не пойдут, Лаврентий. Поздно уж. Да и время надо облаву-то подготовить. Завтра, чай, соберутся – а нынче ночью ты стаю свою уведешь. Подале уведешь, за Мокреть, в Гиблую Падь – чай, об этом думал? А может, все еще лучше выйдет. Может, облавы и вовсе не будет, – улыбнулся он на Лаврентиеву загоревшуюся надежду. Просто отведешь своих ребят – и переждешь малость. Да не грызи себя, – и толкнул Лаврентия в грудь. – Не в капкане, чай!
У Лаврентия так явно отлегло от души, что даже солнышко проглянуло сквозь облака.
А Федор, пока Игнат с мужиками сговаривался да охотников в волчью облаву собирал, так домой и не поехал, так и остался в усадьбе до самого вечера. Когда окончательно решил, что женится на Соньке, осознал, что усадьба теперь – его, и Прогонная, в сущности – его, и земли, лес по берегам Хоры – тоже его, а деньги, что за лес заплачены, опять к нему же и вернутся. Так куда ж теперь торопиться?
Был купец, «ваше степенство» – а стал – ну, скажем, почти стал – барин. И сидел Федор на подоконнике, смотрел на заснеженный двор, на яблони, обвязанные лапником по стволу и припорошенные снегом, на тропинку от служб к каретному сараю, на то, как спускаются на сад ранние сумерки – и думал. Умещал в голове некоторые забавные вещи.
Где-то вдалеке сиял Петербург, весь в бриллиантовом огне – но куда ближе этого видения и ярче
– Мы тут со всем, что есть, разберемся, – сказал Федор вслух и тихо рассмеялся.
– Что ты сказал, Федя? – тут же отозвалась Сонька. Она вышивала по канве ужасную подушку, на которой еловые лапы напоминали зеленые растопыренные сосиски, а среди них сидела жирная ярко-желтая синица.
– Я сказал, что завтра у нас большая охота на волков, Сонечка, – сказал Федор, улыбаясь. – Игнат тебе волчий коврик обещал, так вот добывать пойдем… А вот, к слову, и он – легок на помине!
Игнат, вошедший в комнату, казался веселым, но Федор видел, что он зол, да не просто зол, а прямо-таки взбешен. Соньке поклонился, на Федора остро взглянул и улыбнулся иронически:
– Пока тут пьют чай, где-то что-то происходит, дамы и господа.
– Да? – усмехнулся Федор в ответ. – Лучше скажи-ка мне, как волки нынче себя чувствуют?
– Пока неплохо, – Игнат с удовольствием сел в кресло. – Завтра, завтра с волками потолкуем – мужики готовы, с собаками. Выследим – и устроим Софье Ильиничне волчью шубу, об этом не волнуйся. Лучше послушай свежие новости.
– Любопытно.
– Скажи-ка, Федор Карпыч, помнишь ли того бродягу со скрипкой, что у Силыча останавливался? Рыжего такого? Смазливая такая физиономия, а взгляд очень неприятный? Так вот, друг мой, мужики говорят, что он, представь себе, колдун!
Федор от души расхохотался, и Сонька робко к нему присоединилась. Игнат наблюдал за ними с холодным сарказмом:
– Весело?
– Уморил! – воскликнул Федор. В этот момент он был так мил, что Софья Ильинична посмотрела нежно и еле удержалась, чтоб не пригладить его волосы или не тронуть за руку. – Я до сих пор считал, – продолжал Федор весело, – что колдун должен быть старым бобылем… отставным солдатом или, там, кузнецом – но дряхлым сморчком, лет под сто. И жить в избе на отшибе, поганки там собирать, крыс варить, жаб сушить… в этом роде. Но чтобы этот щенок! Не дураки ли?!
– Представь себе. Болтали в кабаке, когда об охоте сговаривались – и говорили очень забавные вещи. Вот, к примеру. Ты помнишь, какой он субтильный? Кожа да кости – а первого деревенского силача, говорят, легко удерживает… от безрассудных поступков. И этот Битюг – громила без обмана… мы с ним побеседовали по душам нынешним утром. Честное слово, все равно, что у взбесившегося жеребца на узде висеть! И вот этот громила за рыжим теперь по пятам бегает и преданно смотрит. Многие здоровенные мужики обожают тех, кому удастся их обломать…