Тракт. Дивье дитя
Шрифт:
Егор надел на Симку рубаху и снова укутал тулупом. Муська путалась у Симки в ногах, бодалась и мурлыкала, Симка снова поднял ее и сунул за пазуху. Кошка заурчала на всю избу; теплота ее живого тельца согрела Симку быстрее, чем сухая одежда. Он взглянул на Егора – и вдруг вспомнил:
– Хочешь кипрея?
Егор улыбнулся.
– Ежели сам нальешь – хочу.
Симка, придерживая кошку на груди, налил из маленького помятого самовара едва теплого кипрейного отвара в жестяную кружку, протянул Егорке, придвинул ему хромую табуретку. Теперь он улыбался
– Вот чая… нет. И сахара… прости… так только…знаешь – кипрей, он…
– Это ничего, что чая нет, – сказал Егорка. – Так лучше.
– Голодный?.. Хлеб вот… только…
Егорка отломил кусочек черствого хлеба, улыбнулся.
– Спасибо, хозяин. Хочешь, песенку сыграю тебе?
Симка кивнул. Егор достал из футляра скрипку и показал ему. Симка прикоснулся к скрипке кончиками пальцев, и по его лицу промелькнула тень смутного узнавания, но заговорить он даже не попытался.
Егор заиграл. Для Симки он создавал радугу над деревней, снопы солнечного света из-за туч, зайчики на пляшущей воде и веселых птиц – синичек, зарянок, соек и горихвосток…
Симка пристроился на лавке, облокотившись на колени, глядел на Егора, не мигая – было видно, что совсем ушел в собственную грезу, исчез из избы. Кошка замерла, обхватив его лапой за шею. Их общий вид был так забавен, что Егор отвлекся от музыки и закончил песню раньше, чем собирался.
Симка еще несколько мгновений просидел, не шевелясь, в своих мыслях. И вдруг его как будто осенила неожиданная и ослепительная идея. Он очнулся, просиял, схватил Егора за руку, радостно выпалил:
– Ты – из тех, да?!
«Вот те раз, – подумал Егорка. – Ай да глазки! Ну и что прикажешь делать с тобой, с таким глазастым?»
– Из каких это? – спросил весело.
– А… из тех… там! В лесу… знаешь – в лесу!
– Ага. Птички?
– Птички! – Симка залился совершенно детским смехом. Так хохочут совсем маленькие и совсем еще чистые детки, когда им предлагают что-то заведомо нелепое, например – надеть башмачок на ладошку или варежку на ногу.
– Ай, не птички? Так белки?
Симка закатился совсем.
– Белки!
– Так они ж, чай, в лесу – белки?
– Белка!
– Да, Симка, белки – они такие. В лесу-то…
Симка хохотал, сгибаясь пополам и обнимая кошку, когда Егор услышал, как хлопнула дверь и зашуршали в сенях.
– Симка, – окликнул гнусавый женский голос, – ты чего это?
Симка, с трудом удерживая смех, сказал Егору:
– Мамка.
Егор как-то внутренне напрягся. Ему не понравился голос, но когда женщина вошла в горницу, ее лицо понравилось Егорке еще меньше.
Ее переносица провалилась, ноздри задрались вверх, выглядели двумя черными дырками между впалыми щеками в сетке воспаленных сосудов. Мутные глаза выражали туповатое удивление. Лохмы цвета пакли с заметной проседью торчали клочьями из-под полинявшего платка, когда-то алого, нынче – рыжего, а расплывшаяся фигура была закутана в застиранную рвань неопределенного цвета… Она поставила на грязный стол
И тем ужасней Егору было смотреть на нее, что хранили ее лицо и ее тело следы четкой, строгой северной красоты. Чистой красоты, редкостной…
– Ой… – женщина остановилась и принялась, сощурившись, рассматривать Егора. – А ты-то кто ж? Ко мне, чай?
– Нет, – сказал Егор. – Я к Симке твоему. Егором меня звать. У Силыча остановился.
Женщина усмехнулась, показав мелкие и белые, еще яркие зубы.
– А… музыкант? Цыган рыжий… Мне Савельиха сказывала. К Симке?
Егор кивнул согласно, и Симка, прислонившийся к нему плечом, как котенок, тоже кивнул.
– Утешеньице мое веселишь? Что, музыкант, чудный сынок-то у меня? – сказала женщина с неожиданной нежностью, и, когда Егорка улыбнулся в ответ, добавила: – ишь ты… Понимаешь, что к чему…
– Понимаю. Сколь лет-то ему?
– А тринадцатый. Ты не думай, Егорка, что он дурачок – деревенские, они без понятия болтают. Блаженный он у меня, это не без того, а разумения-то у него на пятерых нашенских хватит…
– А отец-то ему кто? – спросил Егорка, смутившись.
Симкина мать мечтательно усмехнулась.
– Вот, отец… А монашек один. Божий человек, издалека шел, видение, сказывал, было ему…
«Не монах, – подумал Егор. – Не помнит она. Без мужа живет. Гулящая она», – и почувствовал такую же тоскливую боль в душе, как при виде раненого зверя.
– Ты, грил, Мотря, мне верь, – продолжала женщина тем же тоном, каким рассказывают сказки. – Мне, грил, старец явился весь в светах, стоочитый, и велел, значит, к первой встречной бабе идти – а тута, значит, ты, грит, и попалась… Я в молодках красавица была…
Егор слушал ее рассказ, который лился точно и плавно, потому что был пересказан уже бесчисленное множество раз, и перебирал влажные Симкины волосы. Он уже знал, что его собственные предчувствия его не обманули.
– В нем, в Симке-то, смысл особый, – говорила Матрена, а Симка, склонив голову набок, смотрел на нее с лукавой полуулыбкой, – Грехов на нем нет, на блаженненьком, страха в нем нет – только сердечком за всех болеет. К мельникову Рябчику, уж на что тот злющий пес да лютый, чуть не в будку забирался. Устинова быка, как тот взбунтовался, на веревочке из стада привел, как овечку какую. Любую тварь привечает, любого гада – разве вот людей сторонится. Обижают его. Не жилец он тут. Чудно, что тебя этак признал.
– Чудный он у тебя, Матрена, – сказал Егор тихо. – Ты береги его. Он нынче под дождем в одной рубахе котят хоронил – озяб…
Матрена всплеснула руками и издала странный звук между смешком и сочувственным аханьем.
– А я-то гляжу: у забора, никак, могилки накопаны! Симк, а Симк, а крестики-то пошто поставил? Православные, нешто, они, котята-то твои?
Лицо Симки снова стало страдальчески сосредоточенным, будто, готовясь объясняться с кем-то, он заранее ждал, что его не поймут. Он беспомощно взглянул на Егора.