Транс
Шрифт:
– Что еще она может? – спросил я, легонько толкнув Милку локтем.
Толчок локтем девушка восприняла как сигнал заняться обедом. Она ловко разложила на траве извлеченную из рюкзака рубашку, положила на нее колбасу, сыр, сгущенку.
– Дядь, а ты отдай мне всю банку, – попросил велосипедист, глядя на меня голубыми глазами. – Сестре отдам. Она еще не пробовала сгущенки. Я-то в Москве был, на экскурсии… Ей три годика всего, маленькая.
– Ради Бога. – Я обрадовался возможности услужить интересному, видать, пареньку.
«А шеф напутал немного: если верить пацану, старуха может лечить олигофрению, по крайней мере вторую, среднюю, форму имбецильности, что гораздо сложнее, чем шизофрения», – размышлял я, глядя, как Милка наворачивает колбасу с сыром.
– Хочешь
– Чего не помочь?.. Васькой меня зовут.
– Встречаться будем под этими тополями. Потребуется твоя помощь – напишем записку и положим под тот камень. – Я показал пальцем на обломок гранита, привалившийся к ограде кладбища. – Идет?.. Вот и хорошо. О нашем договоре никому… А теперь расскажи про бабу Аню.
Васька, пощупав через рубаху банку за пазухой, кашлянул в кулак и понес, по моему мнению, околесицу. Думается, он и сам вряд ли верил в то, о чем рассказывал.
– …У Ефимкиных корова перестала доиться. Баба Аня пришла, сунулась туда-сюда, пошептала что-то в коровнике и вытащила из оконной рамы иголку. Сказала, кто-то ворожил на Ефимиху. И корова стала доиться, хоть залейся. Ее потом Чикин купил. Кооператив хотел сделать, но у него дома самогон нашли… Еще баба Аня все про всех знает. Придет кто, а она и не слушает, травку даст, гвоздей, попить чего… Кому как, короче. К ней из Воронежа приезжали на черных машинах. Не знаю, что делали, но почтальонша рассказывала, сын большого начальника в куренка превратился. Квохчет по-куриному, кукарекает. А отсюда поехал нормальным… Она же, почтальонша, сама видела, как баба Аня целую сумку денег послала кому-то для милосердия… А еще Трошкин видел: у дома лесника волки кабана чуть не загрызли, а наутро у бабы Ани на щеке кровь и ухо тряпкой замотано… Она и в сову может. Сядет кому-нибудь на крышу и кычет, кычет. А назавтра покойник в доме. В сову дед Федя из ружья стрелял. Божится, что попал. И кровь на траве показывал, и перья совиные… Через две недели, может больше, получил письмо от дочери – внук в Афганистане… Осколками. Помер в госпитале.
– Ладно, – остановил я Ваську, догадываясь, что все сельские беды здесь связывают с Архелаей. – Можешь достать фотографии Валентины, полоумной?
– Попробую… Я, если что, завтра их под камень положу.
Мы еще немного поболтали о страстях, связанных с жизнью Архелаи-Анны, и, распрощавшись с Васькой, продолжили путь.
В голове у меня зрел план, в котором Милке отводилась одна из главных ролей. Что-то меня стало настораживать в этом деле, потому мы не свернули на тропу, ведущую к жилищу бабы Ани, а пошли прямо.
– К старухе не пойдем, – сказал я Милке. – Осмотримся, примеримся. Где-то здесь озеро есть. Поставим палатку, загару хватим. Надо использовать солнечную погоду, чтоб зимой не болеть.
Она сказала что-то о купальнике, но я уже прорабатывал детали возникшего плана, помня: Дятел использовал классический вариант, но потерпел поражение… В первую очередь – узнать метод, которым пользуется ворожея, определяя способности собеседника. Обычно такие старухи прикидываются глубоко верующими в Господа Бога, постоянно осеняют себя крестным знамением, говорят мало, но много слушают, искоса поглядывая на собеседника, пришедшего не за помощью. От таких взглядов, не имея навыка, трудно спрятать свою внутреннюю сущность. В голове ворожеи в этот момент включается компьютер. Даже поза сидящего или стоящего перед ней человека говорит целительнице больше, чем тысяча слов, в смысл которых она и не пытается вникнуть, продолжая регистрировать движения рук, головы, мышц лица, выражения глаз. И вот все выстраивается в цепочку, и перед ведуньей – характер человека, с его уязвимыми местами, воздействуя на которые можно много чего сделать. Старатели знают об этом и всегда пытаются выдать старухам не себя, а тщательно отработанного двойника, чьи привычки и выдают за оригинал, чтобы сбить с толку наблюдателя. Дятел был докой в таких спектаклях. Он мог, как и все опытные старатели, выдать не только двойника, но и двойника двойника – это было вершиной старательского искусства.
Правда,
Вскоре мы разбили палатку на берегу озера и спрятались от любопытных пацанов-рыболовов в ее брезентовой тени.
Проснулся я от урчания в животе. Темнота за порогом палатки. Милка, обняв рюкзак, сладко посапывала. Осторожно, чтобы не разбудить ее, вылез наружу и отправился в лес за сучьями.
– Привет, – сиплым со сна голосом сказала Милена, выползая из палатки. На карачках приблизилась к костру. Села, зябко повела плечами. – Ночью, наверно, холодно будет.
В общем-то обыкновенное лицо девушки в свете костра казалось таинственным и привлекательным.
– Как ты относишься к колбасе, жаренной на прутьях? – спросил я.
– Сейчас сообразим. – Милка потянулась.
Я сходил в лес за новой партией сучьев, а Милена занялась приготовлением ужина.
Наевшись, мы слушали концерт лягушек. Я давно обратил внимание: в полную луну лягушки по слаженности пения могут конкурировать с академическим хором.
– Отлучусь на часок, – сказал я, поднимаясь. – Схожу к старухиному дому. Может, в окошко загляну.
Но она вцепилась в мою руку и сказала, что «ни за какие коврижки» здесь не останется. Пусть идет, вдвоем даже веселее.
Войдя в лес, сделал несколько дыхательных упражнений, чтобы обострить обоняние.
Мы затеяли игру – Милка срывала какую-либо травку: «А эта?» – и я рассказывал о целебной ценности сорванного растения. По сути, всякая трава – лекарственное сырье. Жаль, что до «Посоха» травами занимались в основном знахарки.
– Мощный запах, верно? – Я взял из Милкиных рук веточку чабреца. – Хоть невзрачна на вид… В средние века изображение такой веточки можно было увидеть на рыцарском шарфе, А у греков эта веточка и пчела – символ трудолюбия…
– Да иди ты! – притворно удивилась она.
– А ты думала? – усмехнулся я, вспомнив курс фармакологии, законченный мною при Ленинградском университете. – Твои предки бросали чабрец в огонь, чтобы боги, унюхав благородный дым, приняли жертву… В девятнадцатом веке лекари давали истертое в порошок растение нюхать упавшим в обморок дамам, чтобы очнулись… Хотя запах живого чабреца мог спровоцировать этот самый обморок.
Милка иногда переспрашивала, запоминая название особо духовитой травы. Мне почему-то вспомнилась прабабка, впервые познакомившая меня с лесной аптекой. И все же основные знания мне дали старухи, ворожеи.