Трансчеловек

Никитин Юрий Александрович

– Что-то прознали, – обронил он. – А ты, кстати, как себя чувствуешь?

– Нормально, – ответил я с некоторым недоумением, скорее Пизанская башня спросит о самочувствии у Останкинской, чем шеф о моем здоровье, – а что случилось? Я после того курса омоложения, спасибо вашей настойчивости, чувствую себя все еще тридцатилетним!

– Просто проявляю заботу, – сказал он сварливо, – о лучших сотрудниках. Ты ведь лучший, знаешь?

– Польщен, – ответил я настороженно, – а кто лучший, тому нагружают воз больше, да?

Он криво усмехнулся, под глазами круги, лицо в самом деле усталое.

– Мы с тобой старики, –

обронил он, – потому интересуюсь. Остальные в компании в два-три раза моложе. Потому у меня к тебе… ну, почти родственное. Хочется иной раз тебе вытереть нос… или сказать что-нибудь теплое. Ты уж держись, ладно?

Я наконец сообразил, переспросил:

– Это из-за Огнивца?

Он помялся, кивнул.

– Да. Я тоже был на том симпозиуме, где он доказывал Зельду, как будет фанфаронить при сингулярности. А старый мудрый Зельд что-то сомневался. Помнишь?.. Так вот Зельд еще жив и активно работает, а вот Огнивец…

– Я не сдамся, – ответил я. – Не сдамся.

Он кивал, пока машина, ведомая автопилотом, стремительно неслась по улицам, всматривался в меня отечески заботливо. Вообще-то он знает, что меня держит в жизни. Знает и почему все эти дурости насчет разочарованности в жизни, пресыщения и поисков смысла в небытии отскакивают, как капли дождя от ветрового стекла. Просто он давно миновал тот возраст, потому и опасается, что неистовый огонь, пожирающий мою душу, погаснет. У него все прошло благополучно: была любовь, была счастливая семья. Выросли дети, внуки, правнуки, они с супругой состарились, любовь давно переродилась в теплое чувство дружбы, затем пришла дряхлость, провалы в памяти, равнодушие. В какой-то период супруга умерла от старости, он воспринял это со спокойствием девяностолетнего человека, который и сам бы вскоре…

Но наступил период высокой медицины, сосуды ему очистили от бляшек, обновили сердце и вообще внутренние органы, он постепенно снова начал мыслить остро и мощно, воспринимать мир, включился в работу, а та жизнь, до его старости, воспринимается как тусклые черно-белые фотографии, что не вызывали ничего, кроме слабого щема.

И как ему объяснить, что у меня полыхает все тот же огонь? Наша любовь подстрелена на взлете.

Через две недели меня пригласили на внеочередное собрание вэтэшников, разработчиков высоких технологий. Несколько удивленный, я прибыл вовремя, в аэропорту встретил Зельд, внешность киногероя, крепко пожал руку. Глаза внимательно и цепко просканировали мое лицо, взгляд тревожный, несмотря на растянутые в приветливой улыбке губы. Наш старый инстинкт, лицо надо держать приветливым, хотя прекрасно чувствуем друг друга благодаря настроенным по одной программе чипам. Вообще могли бы общаться, не раскрывая рта, но все почему-то трепетно придерживаемся старых методов.

– Как себя чувствуешь?

– Отлично, – ответил я искренне. – Никогда так хорошо не было.

– Поставил чип от Энвидии?

– Да.

– Поздравляю, – сказал он. – Я тоже собираюсь, да никак не решусь… Сильно корежит?

– Первые пару дней, – сообщил я. – Но знаешь ли, даже в первый день радость по поводу того, что вижу в гамма– и сигма-лучах, различаю все спектры инфракрасного и ультрафиолета… нет, это не объяснишь.

– Рад за тебя, – сказал он, я чувствовал его искренность и радость, по-моему, даже слишком сильную, – ты молодец, всегда

впереди.

Подкатила машина размером с детский паровозик, на ходу замерила наши параметры, разложилась в два солидных кресла на платформе из зеленой травы и сказала милым женским голосом глупенькой блондинки:

– Садитесь, назовите адрес.

Мы опустились в кресла, тут же появился прозрачный купол, машина понеслась по бетонному полотну, а когда впереди показался высокий забор, подпрыгнула и пошла по длинной дуге в небо. С боков выдвинулись прозрачные крылья, слишком хрупкие на вид, но воздух режут, словно принадлежат гиперзвуковому истребителю.

– Выкладывай, – сказал я напрямик.

Зельд вздохнул, огляделся по сторонам.

– Помнишь, что мы с тобой едва ли не последние из того поколения, что застали еще первое появление компьютеров? Даже Интернет создали при нашей жизни!.. Так вот, Володя, нас стало еще меньше…

– Кто? – вырвалось у меня.

– Джонатан Элвинс, – ответил он, – а затем и Затопек. Да, который Эмиль, ты его помнишь, знаю. Между ними еще семеро, но, сам понимаешь, Элвинс и Затопек – такие звезды, что их исчезновение на небосклоне сразу делает мир темнее. С Затопеком только Куца можно поставить на одну доску, да и то… Так что это и есть основная проблема конференции, которую обсудим пока в своем кругу, не придавая гласности, чтобы не было панических настроений.

Я стиснул зубы, приход такой беды чувствовал инстинктивно, но не мог сформулировать внятно, только на уровне мычания и разведения руками. С приходом долголетия, когда всякий может жить неограниченно долго, продолжительность жизни продвинулась разве что до ста – ста пятидесяти лет. Кто просто живет, тот проживает «отведенный» ему срок и помирает, прожив эти добавочные тридцать-пятьдесят лет поверх «отведенных» природой семидесяти-восьмидесяти. А дальше жить становится все труднее: нужно не только прилагать усилия, чтобы поддерживать в себе жизнь, но и хотеть, ибо в каком-то возрасте наступает равнодушие, а то и отвращение к жизни. Природа отчаянно старается восстановить равновесие, и хотя в человеке все меньше остается органической ткани, однако он все еще человек и потому либо сдается, либо сам желает смерти.

– Из первого поколения, – напомнил Зельд, – заставшего тот дикий мир, нас, увы, все меньше и меньше. Болотников сформулировал закон, по которому дольше всех продержатся ученые, поглощенные какой-то безумной идеей, которой отдаются целиком. К примеру, разгадать тайну черных дыр и проникнуть через них в другие вселенные, лично побывать в недрах микромира…

Он посматривал испытующе, я невесело улыбнулся и на миллисекунду приоткрыл узкий канал в мое сокровенное, ради которого живу и буду жить, какие бы испытания меня ни встретили. Он охнул, глаза увлажнились, порывисто схватил меня за руку и крепко пожал обеими руками.

– Простите, Володя!.. Приношу свои искренние… Ох, все слова в таких случаях тусклые и серые…

Он приоткрыл свой прямой канал чувств, и меня ошеломило горячее сочувствие и сердечное тепло этого вообще-то с виду очень суховатого и прагматичного человека.

– А как ты? – спросил я напрямик. – Сам-то как? Не чувствуешь этой подкрадывающейся дури?

Он покачал головой.

– Нет.

– Точно? – перепросил я.

– Будь уверен, – сказал он.

Я все еще смотрел недоверчиво.