Треба
Шрифт:
– О Боже!
– И это только до Крыма. До моря дальше.
Удивлённые глаза растерянно смотрели на меня. Не выдержав, я рассмеялся.
– Дурак! – она тоже, наконец, улыбнулась, – а ты куда?
– Под Балаклаву.
– А почему «под»? В подвале жить будешь? – не без яда спросила, наконец, посмотрев в глаза.
Желтые. Но вместе с каштановыми вьющимися волосами смотрятся отлично.
– Нет. У нас лагерь. Стоим дикарями на берегу моря.
– В палатках, что ли? – она брезгливо поморщила нос.
– Именно.
– Не понимаю этого. Без удобств.
– Suum cuique.
– Что?
– Каждому свое.
– А на каком это языке?
– Латынь. Jedem das Seine. То же самое, но на немецком. Слова одни и те же, а смысл разный.
– Это еще почему?
– Потому что на латыни это выражение обозначало высшую справедливость. А вот…
– Хватит выражаться! Билеты предъявите! – на полуслове меня оборвала строгая тётка – контролер в форме, с большой сумкой на плече и металлическими кусачками в руке.
Я полез в карман, а девушка покраснела, начав лепетать о том, что она собиралась его, билет, приобрести, но тут все резко изменилось… И она забыла.
– Голову дома, в Москве, не забыла?
– Я из Украины.
– А мне все равно. Выписываю штраф.
– Может быть, у вас можно купить этот злосчастный билет?
– Нельзя. Я вам не касса! – решительно отрезала злая контролёрша и лязгнула своими кусачками мне по билету, оставляя на нём россыпь каких-то дырок.
Штраф был небольшой, но настроение подпортил.
Какое-то время мы сидели молча, рассматривая в окнах неспешно проползающие пейзажи: дома, огороды, выгоревшую на испепеляющем солнце зелень, особых, крымских рыжих коров, больше похожих на больших собак. Мимо мелькали поля со спеющими персиками и виноградники, высаженные аккуратными рядами.
Мысли улетели в сторону. Я начал вспоминать, все ли заказы выполнил, всё ли требуемое везу, что еще нужно докупить в Севастополе. Вот, например, тушёнку необходимо везти из дома, в отличие от рыбных консерв, которые можно брать на месте. Как и спиртное. Про крупы с картошкой и всякими морковками не говорю. Они везде одинаковые. А вот сигареты… Сигареты!
– Куришь?
Девушка вздрогнула. Тоже, наверное, глубоко задумалась.
– Пойдем.
Закрыв за собой раздвижные двери в тамбур и прислонившись спиной к стене так, чтобы видеть наши вещи, я достал пачку.
– Как тебя зовут – то хоть, заяц?
– Почему заяц?
– Ездишь бесплатно.
Она рассмеялась.
– Лена.
«Высокая все-таки, – отметил я, – и немного нескладная».
Общаться было тяжело – в тамбуре стоял грохот от колес, бьющих в стыки рельс, поэтому курили молча, наблюдая, как дым всасывается в неплотно закрытые двери на улицу. Через них прямо в глаза беспощадно било злое летнее крымское солнце. В жёлтых прорезях света была хорошо видна летающая пыль пополам с голубыми табачными волнами, заполнившими помещение. Внезапно вагон оглушительно завизжал тормозными колодками пополам со всем своим полудряхлым существом, начав останавливаться. С невероятными потугами астматика, несущего тяжелые сумки, хрипя, лязгая и, казалось, теряя какие-то детали, он, наконец, затих.
На перроне стояла парочка – ховайся в жито. Два худощавых парня, на вид либо только закончившие школу, либо год-два назад. Первый, чуть повыше, был одет в грязные брюки изначально серого цвета и синий пиджак, размера на два больше требуемого, на голое тело. Из старого, порванного резинового сланца торчал грязный большой палец. В руках он держал открытую бутылку шампанского. Его спутник был колоритен в никак не меньшей степени. В безукоризненно отглаженной белой рубашке, расстегнутой на три четверти, под которой была голубая полосатая тельняшка, застиранных старых коротких брюках, не доходивших даже до косточки на ноге и светлых туфлях, все в дырочку, на босу ногу. Даже из тамбура было видно, насколько парни были пьяны.
Поднявшись в поезд, тот который пониже, пошел в вагон, а второй, заметив Лену, затормозил, и начал картинно раскланиваться:
– Оп-па! Бонжур, мадам! И как нашу кисю зовут? Мамзель не желает ляпнуть «шимпанзе»? Шобы разговор для разгону завязать.
Лена отвернулась к окну. У кавалера не хватало верхнего зуба.
Двери закрылись, мы тронулись. Дальше парень говорил громче, перекрикивая какофонию давно отработавшего свой ресурс состава.
– Ты сатри! Манерная! Она у тебя всегда такая? – он щербато подмигнул мне.
– Когда как.
– Каку драли кверху… – не закончив, он вдруг резко изменил настроение и голос. Из кривляющегося, тот стал дерзким, вызывающим.
– Слышь, брателло. А дай закурить для начала!
Я внутренне напрягся. Драться особо не любил. Да, чего греха таить, до путя и не умел. Вытащил пачку, но открыть не успел. «Попандопуло» взял её у меня из руки, достал сигарету, прикурил, спрятал остальное себе в карман и посмотрел мне в глаза.
Я молчал.
От парня сильно воняло перегаром.
– А чё, как у нас с благотворительностью? В помощь мировому пролетариату.
– Денег нет.
– Ты не дерзи, Вася! Не видишь – трудящиеся в затруднении, – сделав глоток из бутылки, он, булькая, прополоскал горло, – нужна поддержка.
– Денег нет.
– Ты дуру только не гони! Потомушо если найду, возьму всё.
Весь разговор парень стоял, наклонившись чуть вперед, глядя в упор. Боковым зрением я увидел, как испуганно на меня смотрела стоящая в стороне Лена. Почему-то это придало уверенности.
– Я сказал тебе, денег не дам! – голос зазвучал уже твёрже.
– Ты чо гонишь, обормот?!
Все. Ситуация патовая. Я сжал кулаки и стал прикидывать, как и куда буду бить. Правой рукой попытаться изо всех сил вмазать в нос, потом добавить слева. Если сперва промахнусь, нужно немного присесть и, развернувшись снизу, апперкотом в челюсть. Между лопаток вниз побежала капелька пота. Запах алкоголя усилился, парень начал движение в мою сторону.
Внезапно всё разрешилось. За спиной наезжавшего раскрылись двери, появился его спутник, и не успел я всерьез испугаться численного перевеса, как второй закричал: