Требуется героиня
Шрифт:
«Не дадим остыть», – сказал Юрий.
«С собой есть?» – понимающе прищурился завклубом.
«Деньги за билеты нужно вернуть. Вы уж возьмите, пожалуйста, на себя», – попросил Юрий кассиршу.
«Как – вернуть? – ахнула та. – Зачем же?»
«Потому что спектакля у вас сегодня не будет…»
«Это кто же принял такое решение?» – сказал завклубом.
«Я принял», – сказал Юрий.
«Вас никто не уполномочивал, – сказал тертый завклубом. – Мы еще поглядим, что скажут другие товарищи артисты».
До гостиницы дошли молча.
Черный человек теперь рылся в моторе. Будто на ощупь искал в набитом чемодане зубную щетку. Он покосился на толстый скрип валенок и спросил без раздражения:
«Коля, куда ты девал троста?» – Интонация в точности повторялась. Будто Юрий и не ходил полтора часа. Будто черный человек забыл все, кроме вечной проблемы троса.
Наташа собиралась к спектаклю. Сказала, как главное:
«Тебе там воды оставили. Давай полью…»
Разглядела брюнета за Юрием, в коридоре.
«Что? Поклонник большого искусства?»
Когда все собрались в номере, Юрий доложил:
«Тридцать два билета и на сцене – шесть».
«Я категорически! Безобразие! У меня горло!»
«Ага, – сказал Юрий, припечатывая взглядом завклубом. – Все уже сделано. Деньги кассирша вернет. Только ночевать придется. Второй конец не осилить. И Раиса Матвеевна до утра отлежится…»
Он еще говорил, но уже кожей чувствовал, как во сне. Будто ведешь решающий монолог в полном зале, и вдруг люди начинают беззвучно вставать и медленно растекаться в тысячи дверей, сквозь стены, просто истаивать в воздухе. Уже кричишь, а они все равно растворяются. Исчезают. И уже хватаешь ртом воздух. И задыхаешься в одиночестве.
«Утром пораньше выедем и к обеду будем дома», – закончил Юрий уже в пустоте. Хотя никто никуда не вышел. И даже не переменил позы.
Тишина длилась долго.
«Может, в театр позвонить?» – сказала, наконец, Наташа.
«Теплее от этого не станет», – усмехнулся Юрий.
«Некогда уже звонить», – сказал дядя Миша.
«Мы вообще-то все подготовили: уборка, стулья, билеты распространили среди населения, – опять перечислил завклубом. – Печки надо было, конечно, пораньше затопить. Тут я лично недоглядел, признаю. Но еще нагреется! К нам театр редко ездит, недоглядел. А люди, конечно, соберутся…»
Опять все молчали. Но было в этом молчании нечто обнадеживающее. И завклубом закончил решительно:
«В другой раз мы, конечно, предусмотрим. Учтем. А сегодня, по-моему, товарищи артисты, мы все проявим сознательность».
«Вы уже проявили», – прервал Юрий.
«Юрий Павлович, безусловно, прав, – сказал дядя Миша. – Работать в таких условиях прямо-таки нельзя. Надо же с этим когда-то покончить. Я так считаю: сегодня, видно, уже придется все-таки отыграть, раз приехали, а в городе жестко поставим вопрос перед дирекцией. И перед управлением культуры, если нужно».
«Придется уж», – вздохнула Дарья Степановна.
«Да почему же
«Потому, деточка, – объяснила она, – что потом не расхлебаешь. Вы молодой, а я знаю».
«Я совершеннолетний, мне тридцать четыре. Я тоже знаю».
«Вот я и говорю: молодой».
«Сыграем, чего там…» – сказал свое слово Петя Бризак. Ему тут все в новинку, и спор этот вокруг спектакля ему просто претит: приехал, отработали – и обратно, – вот как он понимает жизнь.
«Уж я знаю. Скажут, срываем план. Комиссию создадут. Ходи объясняй. Им в городе не дует».
«У меня весь второй акт в сарафанчике, – поежилась Наташа. – Но вообще-то можно, конечно. Перетерплю».
«Кофточку сверху накинь», – посоветовал дядя Миша.
«Придется», – сказала Наташа.
«Только предупреждаю: в последний раз, – сказал вдруг Витимский. В нем-то уж Юрий был уверен, как в себе. – Пора все-таки объяснить кой-кому, что актеры тоже люди».
«Объясним», – веско сказал дядя Миша.
«Я еще никогда не подводил, если театру нужно. Но прямо предупреждаю: чтобы в последний раз, и категорически!»
«А горло?» – напомнил Юрий.
«Настоящие актеры даже умирают посреди спектакля», – улыбнулся заслуженный артист. Голос был больной, а улыбка пышно-торжественной.
Глупо мешать человеку чувствовать себя героем. Тем более если идет игра на публику. Витимский явно работал сейчас на заведующего клубом, бессознательно грезя о резонансе. Хотя бы районного масштаба.
«Хватит, опоздаем», – сказал Петя Бризак.
«Мне еще с прической возня, – вздохнула Дарья Степановна. – Раньше парикмахеры были в театре – боги! А теперь чего сам наделаешь с головой, то и ладно…»
«Решено, – подытожил дядя Миша. – Сегодня отыграем, а уж потом пусть дирекция думает».
«Вы как хотите, – сказал Юрий. – А я сегодня работать не буду».
«Это несерьезно, Юрий Павлыч», – улыбнулся дядя Миша.
«Не надо, Мазини, ладно!» – сказала Наташа.
«Наоборот, надо. По-моему, пора».
«Выходит, что мы все…» – обиделся Витимский.
Прежде всего почему-то они обиделись. Как будто Юрий для себя что-то выгадал, ущемив всех остальных.
«Ничего не выходит», – сказал он.
Тягостный получился вечер. Разговаривать сразу не о чем. Вроде не о чем, каждый сам в себе переваривает и сторонится другого. Даже сидеть в номере всем вместе трудно. А выйдешь на люди – того хуже. Идешь по коридору и чувствуешь каждый палец в ботинке. И вроде пиджак на тебе не так. И галстук косо. Как на сцене в момент блистательного провала. Даже молоденькая дежурная глядит на тебя осуждающе. А командировочные оборачиваются вслед: «Вот он! Этот! Испугался, видите ли, низких температур! Лишил любознательных сям-озерцев единственной культурной радости!» Может, никто и не смотрит. А кажется. Действительно, ведь лишил. Но когда-нибудь надо было решиться.