Трем девушкам кануть
Шрифт:
Московская машина в деревне в день смерти Михайлы всплыла в разговоре естественно, как труп Оли Кравцовой в половодье.
Выяснилось, что видели ее почти все.
…Продавщица, Вера ее звали, решила, наконец, пока народу в сельпо нет, вымыть стекло на прилавке, а то замазано так, что ценников не видно. В стекле она и увидела отражение машины, «не нашей, у нее и фырк другой», выскочила на крыльцо, а та уже свернула за угол. Хотела побежать за ней, чтоб узнать, к кому, да как ударилась коленкой. Вера продемонстрировала коленку с остатками приличного синяка.
– Об косяк, – добавила она с удовлетворением.
Видел машину и бригадир. Он как раз шел с дальней
– По отношению к месту, где умер Михайло, это как?
– Топкое место как раз там и будет.
– Получается, машина не останавливалась? – спросил Юрай.
– Получается, – ответил бригадир.
– Стояла машина за клубом, – вмешался мужик, который пил спирт неразбавленным и огурцами не закусывал. Он эту жидкость глотал и, закрыв глаза, замирал на время. И лицо его при этом становилось как у античных богов. – Стояла машина, – повторил мужик, превращаясь из бога в деревенского алкаша, на лице которого не то что одухотворенности, просто смысла не было. Не мысли, нет, смысла на лице не было. Так вот… Их клуб был давно забит-заколочен, с тех самых пор, как перестали возить в деревню кино и лекции. Клуб зарастал бурьяном, как оказалось, бурьян замечательно приживается на бетонной основе. За клуб ходили мочиться мужики, если у них в конторе случалось застолье и присутствовали бабы, то есть женщины, тогда – по приказу бригадира, который понимал, как надо, – нужду справляли подале от порога, потому как бабы, то есть женщины, от запаха мочи почему-то злели. Так вот он, одухотворенный мужик, и он же мужик без смысла, как раз пошел туда, за клуб, для нужды, хотя женщин не было, но он уже взрастил в себе понятие «это дело относить от людей подальше».
Но номер не вышел, потому что стояла там машина и в ней кто-то сидел и дымил в окно.
– Женщина? Мужчина? – спросил Юрай.
– Не могу знать, – ответил мужик. – Не могу. Я тут же сделал разворот кругом, так как уже ковырялся в ширинке. Такой момент у меня был. Острый…
– Баба, – сказал другой мужик, который огурцом вымахивал остатки сока на разорванных стенках пакета. – Я сигарету нашел с краской для губ.
– Где нашел? – вскинулся Юрай.
– На дороге. Беленькая такая лежала. Я поднял – сигарета. Тю! А я и не знаю, что подумал. Но с издали так непонятно белелось…
– Их было двое, – заговорила баба Саня. – Это точно – двое. Мне сон был. Двое приехали в черной-пречерной машине. Я думала, за мной. Оттуда! Дед прислал. И я ему вроде говорю: «Ишь, небось на том свете начальником стал. Машины гоняешь». А машина ширк мимо меня. Значит, не дед и не за мной. Мне обидно стало, и я ей вслед плюнула.
– Во сне? – спросил Юрай.
– Не во сне, а с крыльца! «Тьфу на тебя, – сказала я, – черная нечисть! Смущаешь тут еще живую».
– У тебя, бабка Саня, в голове каша, – сказал бригадир, – было не было – сон не сон. Следы от машины были, это точно. Я еще подумал: кто-то дорогой ошибся. Гостей-то ведь ни у кого не было!
– Были, – тихо сказал Юрай. – У Михайлы.
– Скажете! – воскликнула продавщица. – Приехать на хорошей машине, чтоб выпить на скотном дворе? Какого вы мнения о людях!
Номера не помнил никто.
Цвет все видели – черный.
Насчет марки спор шел на тему – наша не наша. Женщины отпали по незнанию, мужики с удовольствием вспоминали все названия машин, какие когда-либо слышали. Одухотворенный без смысла дошел даже до «Студебеккера» и долго и со вкусом
– Не знаю я их названий, – встряла она, – но страшноты она необыкновенной. Аж лежит на земле, зараза, такая низкая и широченная с улицу. И как бы с крылами. И захватывает ими, и захватывает! Все под себя… Потому как смерть.
Главное – правильно назвать. Дать определение. Потому как, если сказать – месть, то и все деяние определить как зло. Назовешь же возмездием – и уже дело твое правое. А что у мести и возмездия один корешок, так тех, кто корешки искал, извели с лица земли, потому что много будешь знать, состаришься и помрешь… Нечего ковыряться в словах, Юрай! Нечего!
Слово, оно, конечно, было вначале. Оно же сразу оказалось и делом.
Вот и давай. Как баба Саня сказала? Черное, низкое и с крыльями. Что он может противопоставить? Ведь ни одна собака не скажет: «Я с тобой, Юрай». Все наоборот. Ты, Юрай, сам все затеял и сам кругом виноватый. Не влез бы куда не надо любопытным носом – Оля и Михайло точно были бы живы. Мстить нехорошо, но и возмездие оставлять Богу неприлично, если это дело, которое ты сам обязан сделать.
Приехав в Москву, Юрай позвонил Нелке. С тех самых пор, как он разбил в гостинице «Юность» окно, начались у Юрая с Нелкой странные отношения дружбы-вражды. Юрай едва не рассказал ей всю историю с канувшими девушками. Они сидели на лавочке возле Новодевичьего монастыря, говорили о жизни, и разговор их был похож на действия минеров в опасном поле: сплошные обходные маневры. Я не трогаю твоих коммунистов, ты не трогаешь моих демократов. Я не трогаю зверства КГБ, ты – разгул преступности. Выяснилось – говорить не о чем. Но они продолжали сидеть и молчать, не расходились, и оба понимали это свое желание не уйти, удивлялись ему. Когда же совсем замолкали надолго, Юрай просто брал Нелку за руку и держал. Так вот в какую-то из этих пауз Юрай совсем было приготовился рассказать, как он влез в историю с убийствами и как ее раскусил, даже начал:
– Я тебе никогда это не рассказывал… – Начал и вдруг испугался. Испугался за Нелку. Нельзя ей знать. Нельзя. А ведь тогда еще был жив Михайло, он как раз чуть-чуть очухался и приехал в Москву, жил у Юрая и выбирал деревню поближе, чтоб оклематься окончательно.
– Что ты мне не рассказывал? – спросила Нелка.
– Что я в тебя был влюблен на первом курсе, – соврал Юрай и, соврав, вдруг понял, что сказал правду. «Значит, так может быть, – подумал он, – что невзначай сказанное слово значит больше, чем ты думаешь?»
…Он ее выделил из всех – старалку-зубрилку с первого ряда. Всегда под носом лектора, всегда косичкой к нему, Юраю. Они ее обожали – преподаватели – за эту готовность внимать им, какие бы глупости они ни пороли. Дураков она слушала, как умных, записывала за ними так подробно и усердно, что некоторые из преподавателей даже иногда просили ее: «Это не надо… Это a propos…» Но и тогда она не останавливалась, только головой встряхивала, мол, отстаньте, не отвлекайте. Как он над ней издевался! Юрай… Сколько обидных слов откапывал специально, чтобы уесть. Но ведь как было? Входя в аудиторию, он искал косичку и как бы заводился на день. У него тогда никого не было. Никого. Хотя он слыл бонвиваном курсового масштаба. Потом появилась Лена, как-то присела рядом и уже не отсела. Стало не до косички, пошла другая жизнь, выныривая из нее, он на том же месте находил косичку, и это уже почему-то вызывало раздражение: да сколько ж можно оставаться такой дурой!