Трем девушкам кануть
Шрифт:
Утром, уходя от нее, Юрай вдруг сказал про Нелку.
– Не бойся, я тебя не выдам, – засмеялась Сулема.
– Да я не в том смысле, – растерялся Юрай и вдруг понял: в том. В том самом смысле возникла Нелка. Вдруг узнает?
Но Сулема обняла и повторила:
– На мне клейма, конечно, ставить негде, но головка у меня умная. Потому и понимаю: плохо сейчас совестливым мужикам в бессовестном мире. Это самый минусовый результат из всех возможных, не знаю уж по какой шкале.
– Как будто раньше совестливым было лучше, – сказал Юрай. – Мы завсегда плохо.
– Лучше, – ответила Сулема. – Было
– Нет, – не согласился Юрай, – нет. Там, где воняет, я не стою.
Сулема покачала головой.
– Бог тебе в помощь, Юрай. Я не знаю. Может, и пошла уже в ход новая отдельность… Может… Но ведь ей, чтоб защититься, убивать придется… Ты об этом не думал?
– Я только об этом и думаю, – ответил Юрай. И понял: надо скорей уходить. Бежать. Еще слово – и не останется облегчения в душе. Сулеме ведь поговорить охота, как-никак диплом у нее философский, девушка латынью владела, как никто на курсе, а востребовалась в жизни одним-единственным способом.
– А ты еще латынь помнишь? – спросил Юрай.
– Vale et me ama! Перевести?
– Обижаешь! Будь здоров и люби меня!
– Вообще-то все забыла. Зачем училась, кто бы мне сказал?
А стройка под Юраем заглохла напрочь. Чей-то досужий ум даже сообразил выковырять этажную кнопочку лифта, дескать, не черта на этом этаже делать. Но через некоторое время этаж снова зашелестел. Правда, тихо, шепотом. Юрай решил – бомжи. Оказались беженцы. По нынешнему времени разницы, считай, никакой.
Уехала за границу Лидия Алексеевна Муратова. Леон Градский, постоянно державший даму под микроскопом, сказал Юраю:
– Вряд ли она вернется, но не бери это на свой счет. Дама просто устала. Не молоденькая ведь, сколько же можно гулять по лезвию…
– У нас сколько угодно, – ответил Юрай. – Самое их время.
– Это твоя точка зрения, и она правильная. Но ты допускаешь, что покоя может хотеть самая отпетая сволочь, что страх, пусть даже гипотетический, он все-таки где-то в душе фонит и фонит… Я говорю тебе это ответственно: криминальный разгул утомителен не только нам. Им – тоже. Им уже хочется покоя. Они уже готовы отсечь головы новой популяции жулья, чтоб стало «хорошо».
– Кому хорошо?
– Им. Укоренившимся среди нормальных людей. Ты не думай, что это мелочь… У них рождаются дети, они уже сами стесняются старых дружбанов, да что я тебе объясняю? Психология ведь по твоей части, потому пойми и прости свою врагиню Лидию Алексеевну. Тем более, что она ни в чем не замарана. Юридически. Ни в чем.
– Она же ждала его в машине, когда я ловил Севу на сапоги.
– Ну и что? Она даже не отрицает, что он ее возлюбленный. Куда только не отвезешь любимого и не подождешь. Ставь, Юрай, точку. Ты хорошо поработал. Твою бы энергию да в мирных целях. Но все. Дело закрылось. Я проверил. Смерть твоего Лоди – несчастный случай.
– Зачем же меня пужали в милиции?
– И еще попугают. Ты на крючке остался. В какие блокноты-компьютеры ты
– А на их совести четыре смерти.
– Да кто же считает эти смерти? Юрай! Замолкни! Затихни! Успокойся! Все, что мог, ты уже совершил. Езжай в отпуск.
И Юрай поехал к маме.
На три дня хватило маминого терпения. На четвертый, жаря яичницу, мама тихо сказала, не глядя ему в лицо:
– Знаешь, ты мне лучше сам скажи все плохое про себя, чтоб я не думала еще худшего. А то ты молчишь, а я решу, что ты человека убил. Скажи все плохое, Юрай, скажи.
Поедание этой яичницы могло бы попасть в учебник по самой тонкой дипломатии. Юрай подробно рассказал парочку журналистских историй, которые «душу вынули». Об аллергии от стройки в подъезде. «Такая едучая у них краска, сначала даже вкусно пахнет, а потом не отчихаешься». Про грипп: «Я тебе не писал, но так поносил в зубах. Зверь прямо». По реакции мамы – слушает, но молчит, за фразу не цепляется, дополнительных вопросов не задает – Юрай понял: номер не проходит. Ни работу, ни чих хоть на аллергию, хоть на грипп не считает она достаточным основанием «такого вида сына». Еще немного, и она как бы в шутку, а у Юрая сердце ухнет, скажет: «Нет, сыночек, признавайся – убил человека?» Вот тогда, а можно сказать и вдруг, ни с того ни с сего, Юрай ляпнул про Нелку: встретились, мол, через время и оказалось – именно она нужна.
– Господи! – закричала мама. – Слава тебе. Я уже думала, что ты у меня порченый. Теперь сколько пишут про разное…
Тут уже Юрай вскрикнул:
– Ты за кого же меня посчитала? Я давал для этого основания? Ты с моими девчонками, что ли, не разбиралась?
Но мама не сдавалась:
– Время, сынок, перевернутое, а люди и того пуще. Я тут читала, даже пол меняют, ну ты скажи, что надумали! Бог тебя придумал, мама с папой осуществили, а они прутся к хирургу, ну? Юрай, это же какое-то черт-те что… Значит, у тебя есть девушка… Слава богу, что я могу еще сказать?
– У меня их навалом, – ответил Юрай.
– Это ни к чему, – возмутилась мама. – Тогда я повторяю вопрос: девушка в единственном числе у тебя есть?
Так как фотографии не было, пришлось живописать Нелку словами. Оказалось, это приятное дело – вспоминать ее подробно, давая определения рукам, ногам, глазам. Почему-то остро возникла и тревога – можно ли положиться на Сулему? Не ляпнет ли она при случае, как и каким макаром Юрай у нее приходил в себя. Узнай про это Нелка, не простит ведь. А что, собственно, прощать, что у них было? Ничего. Так… Несколько встреч. Один раз она его побитого выхаживала. На презентации у бывших комбоссов на подоконнике рядышком посидели. Явится некто, слова какие-нибудь скажет – и нету Нелки. Даже не скажешь потом «отбил, мол». Она к нему не то что не прибитая, ниточкой не привязанная. Юрай так себя расчесал, хоть садись и уезжай. «Ну и нервный я стал, – иронизировал над собой Юрай. – Сейчас в мамин фартук мордой и в плач. С подвывом. Я знаю, кто умел так рыдать – Сева покойный, вот уж мастер был на крупную слезу, не было ему равных».