Трепет крыльев
Шрифт:
А кое-кто — не скажу тебе, кто, — сказал, но как-то совсем по-другому сказал, так что я обрадовалась:
— Ну, тебе всегда везло!
Никто не сказал:
— Замечательно!
— Любить — это так прекрасно!
— Это потрясающе!
Но никто не сказал о моем будущем муже:
— Вот мужику повезло!
Никто.
— Если он уже был женат…
— Неправда! — кричала я, не слушала, а кричала. — Неправда!
Потому что я — и только я — знала, как это для него было мучительно, как ужасно. Именно мне, и никому другому, он
— Ах, эта? Да Кристю вообще можно сбросить со счетов, — говорила мать моего будущего мужа и гладила меня по плечу. — О ней и вспоминать-то не стоит. — Ее губы презрительно кривились, словно речь шла о покрытых слизью, прозрачных ядовитых медузах. — Она очень его обидела, очень! Он такого не заслужил. Честно говоря, она была такой неуравновешенной, ну кто бы мог подумать? Такое заранее не узнаешь… — Ее взгляд опутывал меня и сжимал, но затем широкая улыбка смягчала эту удавку: — Ну, да бог с ней! А теперь давай-ка выпьем кофейку, и ты расскажешь о себе, ладно? Будем подругами, — ее рука соскальзывала с моего плеча. — Если послушаешь меня, — и я вся превращалась в слух, — все будет хорошо. Чаю? В пакетиках подойдет? С лимоном?
И я кивала, мол, да, конечно, и ее ухоженные руки брали металлическую банку, где лежали ровно уложенные рядами пакетики чая. Правда, сначала она предлагала выпить кофейку…
— Помни, — она доверительно склонялась к моему уху (теплое дыхание щекотало мне шею, пахло хорошими духами), — мужчина — голова, а женщина — шея, которая этой головой вертит…
Решение я приняла сама и благословения ни у кого не просила. Кто-то однажды сказал мне: если тебе нужен совет, выходить ли замуж, лучше не выходи — это значит, ты еще не созрела, а если ты не способна самостоятельно принять решение, значит, еще не готова к совместной жизни, когда придется нести ответственность еще и за другого человека. Поэтому, наверное, мы оба ни у кого не спросили разрешения, просто назначили дату и поставили в известность родителей.
Я была счастлива.
Знаешь, наверное, я всегда искала кого-то, кто будет обо мне заботиться, рядом с кем я буду чувствовать себя в безопасности. В этом нелегко признаваться, это звучит как откровение институтки. Но я не хочу обманывать ни тебя, ни кого-то другого… ни себя. Не на этот раз.
Итак, рядом с ним я ощущала себя главной, единственной и защищенной.
И когда почти в полночь у меня дома зазвонил телефон, и он взял трубку (а ведь пришел ко мне всего лишь третий раз, и я не просила его подходить к телефону), я удивилась, что кто-то так поздно звонит. Он, мой будущий муж, уже знал про Марека и смеялся: «Вот уж мне повезло, мне следовало бы послать ему цветы за то, что он тебя мне уступил», и я расцветала от этих слов… В общем, он поднял трубку и сказал:
— Алло, алло.
Никто не ответил на другом конце провода.
И тогда он сказал:
— Больше никогда не звони сюда, сукин сын.
Он повесил трубку, улыбнулся мне, протянул руку, и его голос смягчился. Он прижал меня к себе, крепко обнял и прошептал:
— Больше он никогда тебя не побеспокоит.
Наконец-то рядом со мной
Нет. Это было проявлением глубокой нежности. Желания меня защитить.
«Он почувствовал себя тут как дома, — радовалась я. — Это хороший знак».
Марек, с которым мы встречались два года, никогда не подходил к телефону в моем доме. И мне понравилось, что теперь все по-другому.
«Он запрещает досаждать мне звонками — значит, заботится обо мне», — радовалась я.
Идиотка!
Мы возвращались откуда-то вечером. Он крепко обнимал меня, его куртка царапала мне щеку, мы шли, прижавшись друг к другу. Слегка моросило, и огни, тысячи маленьких огоньков, отражались повсюду — на мокрых ветках, машинах, плитах тротуара. Мы шли в этом переливающемся свете, и в воздухе пахло приближающейся весной: этот дождь был прощанием с зимой, — и он говорил:
— Вот увидишь, мы будем так счастливы! Теперь все будет по-другому…
В этом по-другому звучала его мечта о нормальной жизни, о жизни со мной.
Я тоже хотела, чтобы все было по-другому. Иначе, чем до сих пор.
Когда он зажигал ночник, я стыдливо пряталась под одеяло, и у меня жаром загорались щеки. Я не хотела, чтобы он меня такой видел, а он стаскивал одеяло, придерживал мои сопротивляющиеся руки, шептал:
— Не бойся меня! Ты же моя…
Он целовал мне живот, утыкался головой в мой пупок — это такое странное, тревожное чувство, словно кто-то трогает тебя изнутри, — потом он клал туда ладонь, поднимал лицо, смотрел мне прямо в глаза:
— Ты родишь мне ребенка, да?
А я запускала пальцы в его темные волосы и таяла от счастья…
— Вот увидишь, у нас будет красивый дом, а наши дети…
И я видела этот дом и нас, счастливых, — и это было по-другому, то есть лучше, надежнее, навсегда, — и наших детей, которые прижимаются к нам и говорят: «Мамочка, папа, папа…»
— Я знаю, что с тобой будет по-другому, — повторял он, и мое сердце подпрыгивало от радости, и тело превращалось в одно огромное горячее сердце, все более емкое, набухающее, расцветающее, готовое любить.
— Я люблю тебя! О боже, как я люблю тебя! Как никого другого…
Я вставала с кровати, стаскивая простыню, — я не могла дефилировать перед ним при свете голой. Он лежал на спине и смеялся над моими ухищрениями, а я наматывала на себя простыню, как тогу, чтобы сходить на кухню и принести нам что-нибудь попить, а он внезапно набрасывался на меня в дверях, подхватывал на руки, и простыня падала на пол, и я оказывалась в его объятиях, обнаженная и сконфуженная…
— Я поймал тебя, и теперь уже не отпущу!
А я и не хотела, чтобы меня отпускали. И чувствовала, что это правда. И это в самом деле было так.
К сожалению.
Я помню, ты всегда просил меня быть осторожной.
Но я не слушалась.
Как-то на улице ко мне подошла цыганка. Мне было семнадцать лет, и на мне была яркая блузка. Когда на мою грудь падал мужской взгляд, верхняя пуговица почему-то сразу расстегивалась. Цыганка не была мужчиной, и блузка не расстегнулась. Она взяла меня за руку и сказала: