Третий Георг
Шрифт:
Но Гордон вызвал у него тревогу, и король послал за Нортом.
– Я начинаю думать, что этот Гордон склонен затеять беспорядки, а? Что?
– Ваше Величество, этот человек – прирожденный агитатор.
– Он утверждает, что меня подозревают в том, что я папист. Что? Разве они не знают, что моя семья всегда была строго протестантской. Он просто дурак.
– Дурак, Ваше Величество. Он устраивает собрания. У него повсюду есть последователи.
– Не думаю, что протестанты столь уж неистовы в своих религиозных чувствах, а?
– Сир, я посылал людей на эти сборища.
– Наверное, следует найти способ остановить его. Норт согласился, что это прекрасная идея.
Норт со своей способностью предпринимать ошибочные действия, попытался откупиться от лорда Гордона, пообещав ему денег и пост в парламенте, если он уйдет из Ассоциации протестантов.
У Гордона засверкали глаза. Деньги?! Но они не нужны ему. У его семьи их достаточно. Пост в парламенте, который ему не дадут занять? Ему никогда не удавалось удержаться на каком-либо месте.
Лорду Гордону нужна была слава, и теперь он видел, что сможет добиться ее. Норт, вероятно, боится, если пытается подкупить его. Это лишний раз подтверждает, каким могуществом обладает он – Гордон!
Лорда Гордона пьянила собственная мысль. Они никогда не слушали его в парламенте? Ну что ж, пусть увидят, что есть люди, готовые его слушать всегда.
Двумя днями позже в газете «Паблик Эдвертайзер» появилось объявление. Все члены Ассоциации протестантов должны собраться на Сент-Джордж-Филдз, где будет проведен массовый митинг и выработан план действий. Все участники должны надеть голубую кокарду, дабы отличаться от прочей публики.
День выдался знойный и душный. Приехав на Сент-Джордж-Филдз, лорд Гордон пришел в восторг, когда увидел какая собралась публика. Там были тысячи людей с голубыми кокардами и множество без них, ибо лондонский люд никогда не мог устоять перед соблазном поучаствовать в зрелищах. Чтобы позабавиться, сюда со всех концов города стекались люди.
Лорда Гордона встретили бурными приветствиями, и в его глазах отразилось удовлетворение. Именно этого он всегда добивался. Он обратился к собравшимся, сообщив им, что собирается пойти в парламент с петицией об отмене «Закона о снятии ограничений с католиков».
В ответ на его заявление раздались рукоплескания; небольшие группы членов Ассоциации маршировали по полю, распевая гимн, а когда пришло время, они выстроились в стройные ряды и направились к зданию парламента.
По пути к ним присоединились люди, вышедшие на улицу просто поглазеть. Толпа приобретала угрожающие размеры.
Я им еще покажу, думал лорд Гордон. Он не сомневался в том, что после этой сессии парламента Закон будет отменен, а сам он станет героем дня и предстоящих лет. Он будет назначен премьер-министром, потому что его поддерживает народ. Ему виделось славное будущее.
Толпа хлынула ко входу в здание парламента. Некоторые несли плакаты с надписями «Нет папству!» Когда начали прибывать министры, чернь стала глумиться нам ними, бросать в них отбросы, срывать с них камзолы и шляпы.
Войдя в зал, Гордон представил парламенту свою петицию. Ее заслушали, но она была полностью провалена, так как за нее было подано всего пять голосов.
Гордон встревожился. В его власти было побудить толпу к насилию, но если он сделает это, то его обвинят в измене, а если не сделает, то петиция будет окончательно отменена и на этом все кончится.
Он вышел из здания и обратился к народу:
– Его Величество – хороший и милостивый король, и если он узнает, что народ окружил здание парламента, он прикажет своим министрам отменить этот закон.
Гордон вернулся в зал заседаний, и там его спросили, не собирается ли он привести сюда своих друзей. Поднялся один из членов парламента и предупредил его, что если он действительно притащит их сюда, то для начала он проткнет самого лорда Гордона своей шпагой.
Лорд Гордон побледнел. Насилие возбуждало его, но только тогда, когда было направлено на других: и именно потому, что он сам так боялся его, ему нравилось видеть, как страдают другие.
Он повернулся и вышел, чтобы еще раз поговорить с толпой.
В его власти было распустить ее, и по его слову, толпа начала постепенно рассеиваться.
Георг отправился в Кью, чтобы навестить королеву. Она чувствовала себя не так хорошо, как обычно во время других своих беременностей. Он подумал, что это, вероятно, связано с ее беспокойством о здоровье Октавия.
Роды предстояли в сентябре, значит впереди были еще три месяца.
– Ты плохо переносишь жару, а? – спросил он.
– Действительно стоит такая жара, но здесь довольно прохладно. В Лондоне, наверное, хуже. И я слышала, что там беспорядки.
– Беспорядки, а, что? Какие беспорядки? Кто сказал, что там беспорядки?
– Эта история с католиками. Я слышала, как фрейлины говорили об этом.
– Фрейлины слишком много болтают. Не слушай их. Давай лучше пойдем и посмотрим, как там Октавий. Ему лучше, а?
– Полагаю, что немного лучше, – ответила Шарлотта. Почему он не хочет разговаривать со мной, подумала она. Что я дура какая-нибудь, которая ничего не смыслит? Наседка с выводком? Королева пчеломатка? Королева для вскармливания детей? Наверное, такой я ему представляюсь.
У Шарлотты постепенно росла неприязнь к Георгу. Вначале она думала, что ее муж очень хороший, потому что неизменно бывал добр к ней. Но разве можно было считать отзывчивым такое отношение к ней? Положила начало еще его матушка, но это продолжается и после ее смерти. Прежде Шарлотту это как-то не очень беспокоило, потому что дети были маленькими, но сейчас возникли неприятности с молодым Георгом; поговаривают, что и Фредерик такой же распущенный. Фредерик учит Георга играть в азартные игры, а Георг – Фредерика напиваться. И ни один из них никогда не приедет, чтобы навестить ее. Они презирают свою мать также, как они презирают отца; ее, возможно, даже больше.