Третья молодость
Шрифт:
Я разъярилась вконец, однако до утра выдержала. На следующий день взяла такси и перебралась на площадь Республики, где вместе с завтраком платила столько же, сколько на Лористон без завтрака. Правда, расставив багаж в тесном номере, я передвигалась с трудом, да ведь не танцевать же я сюда приехала.
Ради любопытства я рассчитала: за пять дней прошла с багажом двадцать пять километров. Одна сумка с каталогами весила одиннадцать кило. Моё пребывание в Париже пришлось на воскресенье, и я придумала великолепную форму отдыха — отправилась гулять по городу.
Все суставы на стопах и щиколотках отказали сразу и радикально. Зато на улице Мазарини я обнаружила
В витрине лежала распиленная пополам, подсвеченная изнутри огромная аметистовая друза. Диаметром, я специально посчитала, около метра и десяти сантиметров, а кристаллы аметистов внутри были с кулак величиной. Невольно пришло в голову: это чудо создано специально для глаз. Не станешь же навешивать на себя такие огромные глыбы, хоть и прекрасные, ими можно только любоваться. Что увидим, все наше. А несчастное общество, закрытое границами строя, лишённое всяких прав, никуда не поедет, ничего не увидит…
13
Пан Тадеуш" — поэма Адама Мицкевича.
Слезы навернулись у меня на глаза от жалости к нации, а что касается строя, то, пожалуй, именно в это мгновение во мне родилась ненависть. И подумать только, не перевелись ещё дураки на свете, которые пытаются бороться за коммунизм, голову даю на отсечение — они и не нюхали этого коммунизма. Другое дело, что наш строй, конечно, никакой не коммунизм, а лишь отвратительная, гнусная ложь. В этом, похоже, убедились уже все. Между прочим, удивляет одна деталь. Как это марксистам-ленинцам не пришло в голову, что закрытые границы о чем-то свидетельствуют? Когтями и зубами вцепились в народ, чтобы осчастливленные не сбежали из своего рая, а иначе все бы уж давно поразбежались. Интересно, почему неокоммунистов такой факт не заставил ни о чем задуматься?..
Моё дальнейшее путешествие протекало так! Вышла я во Франкфурте, где мой багаж таскал бывший офицер французского флота и где я обменяла деньги, затем остановилась в Нюрнберге. Естественно, захотела осмотреть город, где и завязала дружеские отношения с немецкой полицией. Поезд в Прагу отправлялся в полночь, вокзал уже не функционировал. И опять проблема с носильщиками, а на перрон приходилось взбираться по лестнице. Да и достояние моё значительно увеличилось…
Я не говорю о покупках плановых и рациональных. Везде, где бы ни оказалась, я закупала два вида товаров: одеколон и конверты.
Одеколон для Люцины, которая настоятельно требовала обыкновенный, без запаха лаванды. Я всякий раз нюхала, вроде бы лаванды нет, покупала, нюхала снова и приходила к выводу — запах лаванды все-таки есть. А посему и покупала опять. Накопилось у меня уже пять флаконов, все большие.
Что касается конвертов, то отовсюду я посылала детям весточки, дабы успокоить их насчёт того, как справляюсь с багажом. Покупала пачками по сто штук, запихивала куда-нибудь и потом не могла найти; при очередной необходимости покупала снова. Мой багаж достиг пятидесяти семи с половиной килограммов и состоял уже из шести мест. Ибо дополнительно я купила для Люцины плед. Перед отъездом она выдала мне пятьдесят марок на что-нибудь практичное. Плед я углядела случайно. Люцина будто подтолкнула меня: бери
Вернулась я на вокзал в Нюрнберге в полночь, открыла багажную камеру, выволокла свои вещи по одной штуке и осмотрелась. Из особ мужского пола наиболее приятное впечатление производили двое дежурных полицейских. Не колеблясь ни секунды, я обратилась к ним.
— Das ist zu viel f"ur eine Dame [14] , — акцентировала я, показав на свои пожитки.
Полицейские посмотрели на меня недоверчиво. Один поднял чемодан, охнул, и они сразу поняли, что я имею в виду. Пришлось заняться моей особой, словно бесценным сокровищем. Они транспортировали меня с пожитками в зал ожидания первого класса, посоветовав держаться подальше от третьего класса, узнали номер платформы, путь и поезд, втащили вещи в вагон и уложили на полках. И все это со взаимными вежливыми экивоками. Таким манером мне удалось однажды в жизни сесть в поезд с эскортом полиции.
14
Это слишком много для дамы (нем.).
Мы разговорились на темы экономико-политические.
— У вас в Польше голод, — заявили полицейские.
— Ничего подобного! — патриотически возмутилась я. — Разве я плохо выгляжу?
И сразу же вспомнила, как выгляжу. Девятый день в пути, грязная, умаянная, с мокрыми патлами, свисающими на лицо, — дождь шёл повсюду. Я поскорее изменила фразу и спросила: разве я выгляжу голодающей? Как я с ними объяснялась, опять же понятия не имею, но мы прекрасно находили общий язык.
В Праге сперва подвернулся чех из Америки, а потом обычные носильщики. Один даже из жалости подвёз не только багаж, но и меня через весь перрон. На багажной тележке. В ожидании поезда я уже не бродила по городу, а сидела в кафе и вязала. Вечером села в вагон в домашних, расшитых золотом тапочках. Перрон был ярко освещён, золото вызывающе блестело в свете ламп, каждый входящий пассажир тут же смотрел на мои ноги, но мне все было трын-трава.
Чешский таможенный досмотр — это отсутствие всякого досмотра. Я уже писала. Границы вообще появились только тогда, когда въехали в наш взаимно обожающий друг друга лагерь. До того про границы я просто забыла. Польский таможенный досмотр протекал следующим образом.
— Что вы везёте? — спросил таможенник.
А я уже сыта была по горло своим путешествием, к тому же в Польше мне ещё предстояло пересесть в другой вагон.
— Все надо перечислить? — безнадёжно осведомилась я. — Много чего везу. Съедобные жёлуди, одеколон…
— Да нет, — прервали меня. — Не везёте ли какие-нибудь печатные издания подрывного характера?
Я задумалась.
— Если отдельные страницы старого журнала «Женщина и жизнь» — подрывное издание, в таком случае да. Другой литературы у меня нет. Ах да, ещё филателистические каталоги…
Таможенник махнул рукой и оставил меня в покое. Я добралась наконец до Варшавы, взяла сумочку и удалилась из вагона все в тех же домашних тапочках. Остальным занялся Марек. В некоторых ситуациях он и вправду был незаменим.
Вскоре отправилась я в польское гастрольно-концертное агентство сдавать паспорт. Большой очереди не наблюдалось, а все равно я прождала у окошка черт знает сколько — служащая отсутствовала. Наконец она явилась, готовая прямо-таки к киносъёмкам, взяла мой паспорт и с осуждением заявила: