Третья сила

Осипова Анастасия Андреевна

В комнате повисла неловкая тишина.

— Чем занимаешься? — поинтересовался Эдуард, стараясь разрядить обстановку.

— Да много чем. Стихи, например, пишу. Правда, они какие-то грустные получаются. Но если хотите, прочту что-нибудь.

Она осторожно достала из-под подушки несколько тетрадных листов, пробежала взглядом по кривым, танцующим строчкам — писать левой рукой было очень непросто, — и остановилась на крайнем стихотворении.

— Надо еще поработать над этой вещью, она немного не закончена. Навеяно воспоминаниями отца и моим хреновым самочувствием, — Лена прокашлялась, вдохнула. Выдохнула и начала читать.

Болею.

На щеках

По ядерному взрыву.

Нерусская тоска

По Финскому заливу,

По мокрым валунам

(От слез или от соли),

Коробочным домам...

^[6]

— Здорово. Образно, — улыбнулся Гриша, дослушав стихотворение, остальные закивали, соглашаясь. — Мне особенно понравилось про ядерные взрывы на щеках.

— Какова жизнь, таковы и метафоры, — заметил Иван Степанович. —А это что у тебя за книга?

— А, это. Сказки, — Лена небрежно махнула здоровой рукой. — Обычные детские сказки. Про Колобка, про Ивана-Царевича — глупости, короче.

— Зачем ты так? — слегка нахмурился Громов. — Говорят: «Сказка ложь, да в ней намек». Мудрость народная, так сказать. Сказки и сейчас сочиняют, знаешь ли. Правда, они такие жуткие — мороз по коже.

— Помню, когда я еще мелкий был, мы с пацанами обожали страшилки всякие, — расплылся в улыбке Гриша Самсонов. — Соберемся где-нибудь в темном уголке и как начнем сочинять, кто во что горазд! До сих пор снятся иногда эти ужасы по ночам...

— А добрые постъядерные сказки вообще в природе существуют? — спросила Лена, с интересом вслушиваясь в слова Гриши. — Или такая жизнь-жестянка нынче, что не верят уже люди в чудеса?

— Почему нет. Есть, — произнес Иван Громов. — Я даже, так сказать, попал в одну из них. Мы, точнее. Если хотите, могу рассказать. У Эда в том году осенью начались боли в спине — результат той самой эксплуатации. Надо было срочно его доктору показать. Специалист такой в метро один: на Площади Ленина. А тут как назло — война Альянса с бордюрщиками^[7]. Пришлось по поверхности от «Невского» до Чернышевской идти.

— Точно. Помню, — Эдуард Вовк мечтательно улыбнулся. — Веселый выдался денек. Рассказывай, Лис. Я если что поправлю. Давай!

* * *

Черная вода Фонтанки плескалась и всхлипывала за ограждением набережной.

Зловеще шумели деревья парка, окружавшего Инженерный замок, разросшегося, захватившего окрестные кварталы. Большая часть старинного здания была неразличима за разросшимися кронами, хорошо просматривалась только круглая башенка на крыше. Купол ее частично обвалился, флагшток рухнул, и на его месте устроили

наблюдательный пункт крылатые мутанты. Во внутреннем дворе Михайловского замка вырос настоящий лес. Мощные стволы напирали на замок со всех сторон, упорно разрушая его стены. Все окружающие постройки давно рассыпались в прах или скрылись среди густых зарослей, но творение императора-рыцаря еще держалось. Воды каналов подмывали его опоры. Могучие корни разрушали фундамент. Одна за другой рушились стены. Но и сейчас, спустя двадцать лет после Катастрофы, замок производил сильное впечатление.

Эдуард Вовк поневоле залюбовался красотой и мощью здания, шагая мимо следом за Иваном.

— Я слышал, там внизу — широкая сеть подземных ходов, — прошептал Эдуард, когда они остановились у ограды Инженерного сквера на небольшой привал. — Нигде в Питере больше нет подземных сооружений. Только под Петропавловской крепостью, под Смольным... И здесь^[8].

— Скажешь тоже. А мы с тобой откуда вылезли? — усмехнулся Иван. Он бы предпочел не останавливаться нигде, кроме Первого Инженерного моста, но Эду запрещалось совершать длинные переходы без отдыха.

Боли мешали Вовку таскать грузы, однако ходить он был в состоянии.

Эд долго откладывал визит к врачу, уверял Ивана, что все само пройдет. И вот в один прекрасный день парня скрутил страшный приступ. Сталкер волком выл от боли и чуть ли не лез на стену. Потом Эд снова пришел в норму, но больше тянуть Громов не стал: наплевав на начавшуюся в метро войну, повел товарища на Чернышевскую. Маршрут был ему привычный, знакомый. Имелась у Громова и маленькая хитрость, позволявшая раз за разом возвращаться из рейдов целым и невредимым.

— Метро — это метро. Тут другое. Голова кружится, как подумаешь, что может скрываться в этих подземельях, — вздохнул мечтательно Эдуард. В отличие от друга, он обожал фантазировать.

— Ну-ну. Известно что, — скривился Громов, не сводя с развалин настороженного взгляда. — Да затопило их на хрен, эти ходы. Или там та-а-акие зверушки завелись, что мама дорогая.

— Да что ты за человек, Лис, — в сердцах махнул рукой Эд. И тут же получил от Ивана подзатыльник.

— Резких движений не делай. Гляди.

И Громов навел «Винторез» на гнездо птерозавра. Конструкция из веток, досок и прочего мусора, сооруженная крылатым хищником, возвышалась на крыше замка. Невдалеке гнездилась еще одна семья летающих монстров. Пока самих птеров видно не было, и расстояние, отделявшее сталкеров от монстров, делало передвижения людей относительно безопасными, но поблизости могли крутиться и другие хищники.

Эд кивнул, перехватил поудобнее АКС^[9]. Сталкеры быстро зашагали мимо здания цирка в сторону реки.

У самых стен Михайловского замка, в паре шагов от стрелки Мойки и Фонтанки, сталкеры сделали последний привал, самый главный на всем маршруте.

— Прикрой меня, — шепнул Иван, указав Эдуарду позицию за остовом ржавого автомобиля. — Я сейчас.

Но несколько минут Иван не двигался с места. Он застыл, точно изваяние, не издавая ни единого звука. Только ствол ВСС плавно перемещался из стороны в сторону.

Шумели кроны деревьев. Вздыхала темная вода, накатывая на монолит набережной. Протяжно, печально кричали среди руин их новые хозяева. Таинственный полумрак царил на улицах и площадях мертвого города.