Третья террористическая
Шрифт:
Деньги, конечно, собрали, хотя подозревали, что не для пограничников.
Возле границы встали в огромную, на полсуток, очередь. Водители разрешили выходить на улицу «подышать воздухом», которого в автобусе уже практически не осталось. Хорошо одетые пассажиры стоящих впереди и сзади экскурсионных автобусов косились на диковинную, которая тоже ехала в Европу, публику — на кое-как одетых детей, на женщин, несмотря на жару, облаченных в темные закрытые платья, на стариков в бараньих папахах на головах.
Автобус стоял по полчаса, а то и больше, а когда трогался,
Белорусские пограничники никуда не спешили, потому что никуда не ехали, — они работали неспешно, часто уходя покурить и перекусить.
Возле терминала их выпустили из автобуса и попросили выгрузить все вещи. Что было непросто, потому что нижний багажный «этаж» автобуса и весь салон были под завязку забиты сумками и баулами. Люди тащили с собой весь уцелевший на войне скарб, который вряд ли им мог пригодиться в Европе. Но не бросать же его!..
Надрываясь, протаскивая десять метров и бегом возвращаясь назад, пассажиры автобуса потащили в таможенный терминал сумки и потащили детей. Выстроились в живую очередь, ожидая и опасаясь досмотра. Откуда-то из-под одежды стали извлекаться завернутые в бумагу и перетянутые резинкой доллары. Для бегущих от войны беженцев их было не так уж мало.
— Проходите…
Умар потащил от столиков таможенников свои сумки.
Ну вот и все!.. Зря боялись! Самое страшное — белорусско-польская граница осталась позади…
По Польше ехали, прилепившись к окнам автобуса. Вдоль обочин часто мелькали новенькие, чистенькие, сложенные из светлых блоков домики, выросшие, как грибы после дождя, за каких-то десять последних лет. Повсюду были вывески на русском языке, предлагающие оптом и в розницу товары. Бойкая торговля техникой и стройматериалами в одну сторону и водкой, бензином и сигаретами в другую заметно повысила благосостояние приграничных поляков.
Через несколько часов автобус остановился возле шлагбаума. Это был сильно напоминающий воинскую часть лагерь переселенцев. Это действительно была бывшая воинская часть, где еще недавно квартировали советские войска. Но войска ушли, а автономная котельная, баня, капитальные кирпичные казармы и даже веселенькие беседки солдатских курилок пришлись как нельзя кстати.
Старожилы лагеря в первый же день рассказали, что сюда уже дважды попадали беженцы, которые тут же, в этих самых казармах, проходили действительную воинскую службу. И откуда, перемахнув забор, бегали в самоволки к пышнотелым местным паненкам. И теперь тоже бегали, возможно, к тем же самым, вспомнившим своих давних кавалеров, паненкам, от которых, возможно, у них были дети.
Вот как интересно получается…
Умару с семьей отвели небольшую, выгороженную в помещении казарм комнатку. Правда, без туалета. Туалет был общий, в конце коридора. Но все равно, в первые недели они были почти счастливы, как счастливы любые эмигранты, которые, перескочив порог границ, смогли убежать от старой, опостылевшей им жизни и не успели еще хлебнуть новой. И теперь живут в блаженном ощущении скорого и непременного
Потому что здесь, в Польше, никто не предполагал оставаться. Все воспринимали ее как трамплин в Европу, где гораздо лучше, чем здесь.
Постоянно собираясь кучками, беженцы, перешептываясь, делились друг с другом сказочными историями о том, как замечательно смогли устроиться те, кто был здесь до них. О том, кто не устроился или устроился плохо, предпочитали не вспоминать. Все хотели верить в благополучное завтра.
— Амира помнишь?.. Он теперь в Голландии у фермера работает! Пишет, что уже свой дом купил!..
Хотя ничего Амир не купил, а взял полуразвалившийся дом под банковский кредит, который сможет отдать не раньше, чем через двадцать пять лет, трудясь по двенадцать часов в сутки. И что интересно, в Чечне Амир дня на земле не работал, считая это занятие позорным для настоящего мужчины, а здесь ничего, здесь за милую душу скот пасет, и никто его за это не осуждает.
— А Сурен?.. Он сейчас во Францию перебрался, говорит, что там гораздо лучше, чем в Бельгии…
Хотя все про успехи этого самого Сурена уже раз сто слышали. Но слушали снова с не меньшей, чем раньше, охотой. И тут же рассказывали свою историю про Амира.
«Гражданство», «вид на жительство», «пособие»… были самыми часто употребляемыми в лагере словами. Словами надежды. А вот слова о войне почти не звучали. Все жили будущим…
Но проходили дни и недели, и оживленные разговоры начинали стихать. Потому что обо всем, о чем можно было, они переговорили и уже успели надоесть друг другу. И устать друг от друга. Лагерь, даже самый нережимный, даже там, где кормят по три раза в день и дают деньги на карманные расходы, все равно остается лагерем. Не домом.
Но большинству беженцев выбирать не приходилось, там, сзади, у них ничего не было, их дома горели или были взорваны федералами, их родственники погибли или пропали без вести. Прошлого у них не было, было только будущее. У них была абсолютная, хуже которой быть не может, точка отсчета. Максимум что они могли сделать, это сменить этот лагерь на другой — на лагерь беженцев в Ингушетии, где придется жить в продуваемых насквозь брезентовых палатках, выклянчивая лишнюю буханку хлеба, дрова и гуманитарную помощь. Так что уж лучше здесь, чем там…
У Умара ситуация была иной. Он прибыл в Польшу не из воюющей, полуразрушенной Чечни, а фактически из мирной Москвы. Стесненная квадратными метрами родительской «хрущобы», жена подалась с ним, рассчитывая скоро оказаться в благополучной, которую только по телевизору видела, Европе. Но скоро не получалось. И Татьяна начала ворчать.
— Зря мы уехали… — все чаше и чаще вздыхала она. — Чего дома не жилось?
Отсюда, из-за четырех по периметру лагеря стен, жизнь в Москве уже не казалась трудной. Там были родители, подруги, работа, престижная, в которую они с большим трудом пристроили своего сына, школа. Была — Москва… Здесь — деревенская польская глушь, чечевичный суп и перспектива зависнуть в лагерях на годы.