Треугольник

Маршак Сандра

И все это как бы не имело никакого отношения к Кирку, настолько он был далек от увиденного, безразличен к нему. Но мало-помалу до него дошло, что все его ощущения соответствуют тому, что он когда-то читал о переживаниях людей в состоянии клинической смерти. Едва Кирк осознал это, как ему захотелось протестовать, но протест был каким-то глухим, слабым, словно протестовал не сам Кирк, а кто-то чужой, далекий ему и протестовал вяло, совсем не так, как протестовал бы он сам…, вкладывая в протест всю силу, как не раз уже это делал… Возможно, слишком часто…

– От

укуса животного в рану попал яд и распространился по всему организму, – услышал Кирк женский голос. – Я ввела ему все, что оказалось под рукой: и противошоковое, и противоядие. Все теперь зависит от него самого, а учитывая ослабленное состояние организма, нельзя исключать и смертельный исход.

– Во всем виноваты мы, – послышался другой голос, голос Спока. – Это мы убили его своими эмоциями. Мы знали, что там опасно, но стояли и болтали, как несмышленые дети. И больше всех виноват я.

– Я виновата не меньше вашего, – в женском голосе звучало самообвинение.

– Да, – голос Спока плохо скрывал гнев и осуждение.

– И все-таки нельзя отбрасывать прочь то, что существует как реальность, мистер Спок. В том числе и чувства, а по-вашему – эмоции. Но вы, безусловно, правы – я жестоко просчиталась.

– В чем?

– Я рассчитывала, что вы всегда и во всем придерживаетесь присущего вам образа «истинного» вулканца.

– Я был и останусь истинным вулканцем, – ответил Спок.

– Да, вам слишком поздно меняться, мистер Спок, но если он выживет, вам придется признать и мое существование со всем тем, что под этим подразумевается.

– Под этим ничего не подразумевается, – резко ответил Спок. – Умрет ли он, выживет ли, я в любом случае про… в любом случае я останусь вулканцем.

Поправка не обманула Кирка. Больше того, еще до обмолвки он знал, какое слово хотел произнести Спок, хотя и не понимал, с чего это вдруг вулканец стал пропащим. И тут Кирк вернулся в свое тело, словно кто-то потянул за незримую нить, связывающую вольную душу с телесной темницей, и душа покорно вернулась в предназначенное ей место.

Что-то подобное случилось однажды на Вулкане. Тогда Кирк тоже умирал, и слова Т'Поя «Живи и здравствуй, Спок» внесли умиротворение и спокойствие в его тускнеющее сознание. Но Спок ответил: «Не хочу, потому что я убил своего капитана и друга», – каким-то образом заставили Кирка найти в себе потаенные силы и выкарабкаться из цепких лап смерти. А сейчас? Что подразумевает Спок, объявляя себя пропащим, независимо от того, выживет или нет он, Кирк? Это имеет какое-то отношение к Соле?

В странно преломленной перспективе, откуда-то сбоку и в то же время сверху, Кирк увидел вцепившиеся в рычаги управления руки Спока с побелевшими от напряжения костяшками пальцев. Лицо вулканца было искажено то ли болью, то ли нервным возбуждением.

– Он не умрет, Спок, – уверено заявила Сола. – И вы тоже.

– Как вы можете спасти его? На что рассчитываете? – спросил Спок. На то, что он увидел вас и полюбил?

– Лишь отчасти, – ответила она. – Но, главным образом, на то, что он видел, как вы смотрели на меня, вы думаете, он забыл

это и оставит вас одного? Как бы не так! Едва он осознает, какая угроза нависла над вами, он тут же воскреснет…. если это возможно.

Сола склонилась над безжизненным телом Кирка, взяла его лицо в свои ладони.

– Я не разрешаю тебе покидать нас. Слышишь? Никто из нас не разрешит тебе этого.

Кирк осознал, что слышит слова своего приговора; он никуда не сможет уйти от рук, обхвативших побелевшими костяшками пальцев рычаги управления, от рук, нежно обнимавших его лицо. Но было и нечто другое, от чего он не мог уйти – была Вселенная, полная еще не раскрытых тайн. И тут на него навалилась смертельная усталость, захотелось покоя, хоть смертного, но покоя.

Вместо покоя Кирк ощутил тяжесть беспомощно распростертого тела и нудную тягучесть боли; душа в очередной раз вернулась в покинутое ею жилище и, кажется, надолго: он слышал руки Солы на своем лице, чувствовал исходящий от них поток тепла и живительной энергии.

Кирк открыл глаза и взглянул на Солу: если даже сознание вернулось к нему на один миг, она должна знать, что он «вернулся» окончательно и не собирается их покидать. А из каких далей – кто может знать?

Джима окутала привычная темнота, но не темнота безразличия, слух его напрягся до предела, чтобы расслышать доносившееся откуда-то издалека слова Солы:

– Теперь я уверена – он будет жить, Спок. И вам придется иметь дело со мной, с такой, какая я есть.

– Такая, какая вы есть… вы принадлежите ему.

– Спок, я, наверное, единственный человек невулканец, который знает, почему вас нельзя спасти одними словами… и как вас можно спасти.

Спок ответил отрывисто и грубо:

– Не смейте жалеть меня!

– О какой жалости вы говорите? Просто и вам я не позволю уйти!

В голове Кирка загудели тревожные колокола, судорожным усилием он попытался прийти в себя: со Споком разговаривают, как с земным человеком!

Но он – вулканец! И Сола знает об этом, не зря же она упоминает о поляне среди джунглей, где испепеляющий вулканизм Спока получил новый толчок. Что это за толчок? И почему Спок считает себя пропащим из-за чего-то такого, что принадлежит ему, Кирку?

И тут он вспомнил, что на поляне у Спока был такой же напряженный, возбужденно-испуганный взгляд, какой Кирк видел у него много лет тому назад на Вулкане перед наступлением брачного периода. Спок тогда и нетерпеливо ждал, и ужасался, надеясь избежать неизбежного.

Отчаяние охватило Кирка: знает ли Сола, что она должна делать?

… Маккой пошевелился и открыл глаза. Острая боль в плече, казалось, парализовала его. Но осознав, что происходит, доктор забыл и о себе, и о своей боли. Прижимая вывихнутую руку, он с огромным усилием поднялся на ноги, встал позади Солы, склонившейся над Кирком. Первым делом он прочитал показатели того, как она пользовалась пульверизатором с гипосульфитом и с уважением посмотрел на Солу как на коллегу. Но когда здоровая рука доктора прошлась над Кирком со сканером, взгляд его стал озабоченным и нахмуренным.