Трезвенник
Шрифт:
Она фыркнула:
— Сексистский стилек.
Эти два слова я слышал часто. Почти любое мое замечание сопровождал такой комментарий.
Она просила меня соблюдать безукоризненную корректность, не называть ее «дорогой», помнить, что за подобный эпитет в цивилизованной стране сажают на скамью подсудимых. О том, что ей приходится быть предметом разнузданных домогательств, нечего даже и говорить.
Я сказал ей, что в этом не сомневался. Она небрежно махнула рукой — одно дело об этом догадываться, совсем другое — пройти сквозь строй. Чего ей не пришлось испытать? Разве только не
— Кто же были эти подонки?
Она угрожающе ощетинилась.
— Не дать ли вам явки и адреса?
Я даже удивился, узнав, что Мария Гавриловна была замужем. Брак ее, впрочем, длился недолго.
— Муж был идиот. Я жила невостребованная.
Я выразил ей свое сочувствие и предложил меня навестить. С горьким всеведеньем усмехнувшись — другого она и не ждала, — она приняла мое приглашение. Едва кивнув, прошлась по квартире, критически ее изучая. Сначала забралась с ногами в кресло, потом постояла перед тахтой, сверля ее рентгеновским взором. Проинспектировала и ванную, пощупала мой махровый халат. После чего саркастически бросила:
— Типичная берлога самца.
Впрочем, бывала она в ней часто. При этом, не дожидаясь зова. Истинная либертарианка не ждет, когда ее позовут. Меня даже несколько озадачивала целенаправленность наших встреч. Когда однажды я предложил ей сходить на прогремевший спектакль, она мне живо дала понять, что выпавший ей свободный час не станет тратить на культпоходы.
При этом она неизменно терзалась по поводу моей бездуховности. И впрямь, к чему ей ходить в театр, она с успехом творила свой — я был назначен на роль плебея, который топчет аристократку. Со вкусом она со мной обсуждала мои очевидные несовершенства.
Естественно, я старался понять, что же ее ко мне привязывает. Она отвечала неопределенно, либо с надменным ликом отмалчивалась. Изредка, впрочем, не то страдальчески, не то патетически бормотала:
— Если б не эта бабская слабость…
Мне вспоминались слова Мельхиорова о том, что феминизм — не теория, он, в сущности, иммунный гормон, рожденный сегодняшней амазонкой в борьбе со склонностью к нимфомании. Учитель всегда тяготел к системности.
Смиренно и грустно я ей покаялся, что притомился на сладкой барщине. С презреньем она дала мне вольную. Я и на этот раз унес ноги.
Мое беспросветное холостячество сильно травмировало отца. Он повторял, что в сорок шесть лет уже пора мне определиться. Горько, что я не ищу ничего, кроме очередных впечатлений. Конечно, я мог бы ему сказать, что вековечный страх рутины лежит в основе любого поиска, но наша дискуссия завела бы в метафизический лабиринт — мы из него не скоро бы выбрались. Я лишь заметил, что образ жизни — в каком-то смысле лицо судьбы. Возможно, есть некая неизбежность в том, что живу я именно так. Он кипятился и уверял, что всякий передовой человек не ссылается ни на внешние силы, ни на собственную природу, ни на генетику, ни на рок — он осуществляет свой выбор. Я соглашался: да, разумеется, но этот выбор детерминирован. Отец хватался руками за голову: какая младенческая уловка — вот так уклониться от личной ответственности.
Он, безусловно, меня любил, один только он на всем белом свете, и я это хорошо
В последнее время он был невменяем. Не так давно оформилось сборище, этакий элитарный клуб, в котором московские златоусты оттачивали языки и предлагали наперебой свои проекты расцвета отечества. Не знаю как, но отцу удалось проникнуть на вече свободолюбцев, где пенилось вольное русское слово. Отец возвращался оттуда в угаре, молитвенно твердя имена новых мыслителей и профетов. Сейчас он пребывал в эйфории от дамы по фамилии Веникова. Однажды он позвонил поздно ночью. Он просто захлебывался от возбуждения.
— Сегодня я познакомился с ней, — крикнул он после первой же фразы.
— Искренне радуюсь за тебя. Но и сочувствую Вере Антоновне.
— Ну, у тебя одно на уме. Послушал бы, как она нынче выступила. С таким подъемом, с таким огнем. Просто невероятная женщина. Такая яркость и сила мысли! Действительно, светлая голова. Я выразил ей свое восхищение. Слово за слово, и что же ты думаешь?
— Секунду. Ты взял у нее телефон?
— Уймись, наконец. Она тебя знает! Когда выяснилось, что я твой отец, она буквально затрепетала. Просила тебе передать привет.
— Как зовут ее?
— Арина Семеновна.
— Ну, разумеется. Где же ей быть? Эпоха нашла ее и затребовала.
— Ох, и умна, — повторил отец.
— Да, этого у нее не отнимешь, — я громко зевнул.
Отец встревожился.
— Ты, верно, лег? Извини, пожалуйста. Надо было дождаться утра.
— Не страшно. Я тебя понимаю.
Вздыхая, я погасил ночник. И чем она его проняла? А впрочем, лишь расхожие мысли и, кстати, лишь расхожие фразы имеют влияние на умы. Поскольку наши умы
— ленивы.
Дня через два она позвонила.
— Белан, это ты? Говорит Арина. Свела знакомство с твоим отцом.
— Я знаю. Он от тебя в восторге.
— Он — необыкновенно живой, мобильный, мыслящий человек.
— Что и говорить…
— Ну а ты? Не киснешь?
— Держу себя в рукавицах.
— Женился? (Я внутренне напружинился. Такие вопросы всегда — прелюдия.)
— Представь себе, еще не собрался.
— Не можешь меня забыть? (Начинается.)
— Естественно.
— Ой ли? (Опять это «ой ли»? Вот уж истинно — пронесла через жизнь.) Вслух сказал:
— В этом нет ничего удивительного.
— Белан! А ведь надо бы повидаться. (Ну да. Только этого не хватало.) Я спросил ее:
— Как твой контрабасист?
— Мы расстались. Я уходила к Курляндскому.
— В самом деле? Кто же это такой?
— Белан! Ты что — газет не читаешь? (Вот горе. Ну откуда мне знать?)
— Прости. А что про него написали?
Она призвала меня к порядку.
— Белан! Он — Курляндский. Он пишет сам.
— Ах, вот что. Действительно, я отличаюсь. Постой, а почему же ты — Веникова?