Три краски
Шрифт:
Лара нахмурилась. В конце концов, она ничего не теряет. Была не была!
– Ладно, проси. Хотя нет, не надо! Все, Ань, заканчиваем на этом – ничего не надо! – опомнилась она.
– Ничего не слышу! Договорились так договорились! – захихикала подруга и отключилась.
Лара положила трубку и призадумалась. Плакать уже совсем не хотелось, зато на душе стало как-то уж совсем неспокойно. Она подошла к столу, вытащила толстую тетрадь и совершила еще одно действие дурацкое (впрочем, ей было свойственно поступать неразумно): ровным почерком написала сначала дату «20 декабря 2011 года», а затем поставила счет «10:1» – счет ее сегодняшних неприятностей. Такая привычка у Лары была
Написав, она долго смотрела на числа, затем пролистнула несколько страниц назад. Везде зло преобладало над добром: «6:3», «4:1», «7:4», но все-таки сегодняшний день – рекорд.
США, Лос-Анджелес
Из съеденных записей Джона Хемистри
Наконец они дали мне бумагу и ручку. Только сегодня, хотя я просил об этом на протяжении всего времени, что нахожусь здесь. На самом деле я разгадал их коварные планы. Они хотят узнать, где оно – мое творение! Они хотят выяснить, куда я его спрятал, и наивно надеются, что я доверю эту тайну бумаге. Но я не так прост! Сейчас я пишу это, но, как только окончу страницу, сразу же ее съем. Зачем тогда мне все это? Чтобы духовно выжить!
Мне важно мыслить, держать свой мозг в напряжении! К тому же я привык вести дневник, и мне хочется выговориться! Я не могу никому рассказать о том, что произошло со мной в последние несколько дней – как круто повернулась моя жизнь в тот самый момент, когда я удалил из компьютера все свои исследования, усыпил мышей и бежал, захватив три вакцины.
Я думал, мне удастся исчезнуть. Черный ход, к которому я устремился, выходил в цех по производству красок для волос. Как раз тот самый цех, в котором частенько ошивался этот очкастый предатель, Меркенсон.
Я бежал по мостику над лентами, на которых длинной чередой тянулись открытые тюбики с краской. До двери, выходящей из цеха, оставалось совсем чуть-чуть. И тут я услышал, как меня окликнули. Обернувшись, я увидел Меркенсона – он тоже бежал по мостику, вслед за мной. Черт! Я понял, что, даже если удастся выбраться из цеха, меня все равно схватят – по всей видимости, холдинг оцеплен! Это Кристин, это все она – гадкая, лживая натура! Женщинам нельзя доверять! Теперь это научно доказано, ведь оба моих эксперимента по построению отношений с ними позорно провалились! На этот раз положение мое оказалось даже хуже, чем раньше. Я посмотрел на Меркенсона. О, как я его ненавидел в тот момент! Я даже на секунду пожалел, что не могу ему врезать: во-первых, не позволяет воспитание, а во-вторых, сейчас не тот момент, когда стоит тратить драгоценное время на драку.
– Стой, Джон! Тебе некуда бежать! Тебя все равно поймают! Лучше расскажи все! Ты обогатишься, поверь мне! – орал этот тип, и я почувствовал отчаянье: неужели ловушка захлопнулась?..
Теперь мне остается только выпить эликсиры и умереть, потому что они предназначены лишь для наружного применения. Это будет смерть во имя науки. Героическая смерть, но, о Эйнштейн, ведь я еще так молод и так талантлив!.. Я мог бы сделать для человечества еще так много!..
И вдруг Меркенсон споткнулся – и это вполне объяснимо: мостик состоял из мелких прутьев, таких частых, что провалиться сквозь них было невозможно, но вот зацепиться ботинком легко, а Томас был обут в эдакие стильные бутсы с узкими носами. В общем, он упал, и это дало мне несколько драгоценных секунд. Я уже хотел привести в исполнение свой героический план, но вдруг взгляд остановился на проезжающих мимо по ленте тюбиках. В том месте, где стоял я, они проезжали еще без колпачков,
Обернувшись на Меркенсона и убедившись, что он, пытаясь подняться, совсем не смотрит на меня, я вскрыл пробирки и вылил содержимое в краски – в первые три проезжающие мимо тюбика. Не думайте, будто я сделал это из страха за свою собственную жизнь, я поступил так ради всего человечества, ведь моя жизнь, мой гениальный мозг принадлежат не мне, а ему! Я не могу лишать людей новых суперважных открытий!
Итак, я влил содержимое пробирок в краску и сделал это как раз вовремя, потому что, стоило тюбикам отъехать на метр, Меркенсон снова оказался на ногах и помчался за мной. Я тоже пустился бежать – нужно было как можно дальше увести преследователя от драгоценных флаконов. Я быстро преодолел расстояние до двери, отворил ее и… увидел на пороге Кристин.
– Прости меня, Джо! И помни, я люблю тебя! – фальшиво воскликнула она.
И в этот миг я почувствовал дикую боль в затылке и упал.
Очнулся я здесь – в сырой камере с заколоченными окнами, маленькой душевой и узкой кроватью. Я пытался кричать, требовал адвоката, даже грозил, но тюремщики объяснили мне, что чем смиреннее я буду, тем больше шансов у меня выбраться. «Вы сейчас вне власти закона и в наших руках, мистер Хемистри! То, что вы здесь, не знает никто, и ваша судьба зависит только от вашего поведения! Мы не требуем много – просто напишите о своих опытах! Дайте нам формулы вакцин! Не отпирайтесь, уверяя, будто впервые слышите о таких экспериментах, – мы ведь уже в курсе всех ваших дел».
Я молчал, а они злились. Несколько раз мне делали какие-то уколы, от которых помутнело в голове. Я сопротивлялся и уверен, что даже в бреду не выдал им тайну, помещенную в самую потаенную часть сознания. «На трубе было десять мышей. Одна убежала – осталось девять. На трубе было девять мышей. Одну съела кошка – осталось восемь…» – отсчитывал я во время пыток. И сознание восторжествовало над бренным телом!
Один раз я увидел ее, Кристин. Она пыталась мне что-то сказать.
– Я люблю тебя, Джо! Я хочу тебе только счастья, только добра! Скажи им! – шептала она.
Я открыл глаза и уставился на ее сосредоточенное лицо.
– Не говори ничего! Будь стоек! – добавила Кристин и улыбнулась.
Я с недоумением взглянул на нее.
– Скажи или не говори? – уточнил я, сам не знаю почему. Ведь я больше не доверял этой лживой девице и совершенно не намеревался повиноваться ее воле.
– Скажи и не говори! – повторила она и приложила палец к губам, словно призывая молчать. – Ты и сам все знаешь! Ты молодец, Джо!
Больше я ничего не слышал. Я закрыл глаза и отрубился. Сколько продолжался этот кошмар, не знаю. Мне снились пробирки, краски, говорящие мыши и монстр, который то превращался в черта, то становился похожим на Меркенсона.
Но однажды я очнулся. Было тихо. Я лежал на кровати и вдруг понял: я в сознании. Наконец-то! Наконец они оставили меня в покое! Однако наслаждался я этим недолго – через какое-то время одиночество тоже стало меня угнетать. Человек, который приносит еду, со мной не разговаривает. Меня ни о чем не спрашивает, а мои расспросы абсолютно игнорирует.
Огромная удача, что сегодня я, наконец, добился того, чтобы мне дали бумагу и чернила. У меня даже возникла мысль написать Кристин письмо, полное самых жестких обвинений, но я не стану, я буду выше этого. Теперь мне предстоит съесть свои записи, потому что скоро должны принести ужин, и наверняка они захотят проверить, не написал ли я что-нибудь… Жаль, нет воды – бумага жесткая и сухая, и даже запить нечем.