Три креста
Шрифт:
Корсали носил белесые усы, был тощим и лысым; когда он разговаривал, то имел странную привычку скалить зубы, что делало его похожим на лису.
— Сделай милость, скажи, когда будешь готов поговорить, — сказал Джулио брату.
— Когда угодно, только не сегодня.
— Завтра я должен ехать в Радикондоли [3] по делам страховой компании. Там у приходского священника я видел серебряное распятие…
Последние слова заинтересовали Никколо. Он резко обернулся и спросил:
3
Радикондоли —
— Он его продает?
— Именно поэтому я и пришел.
Никколо, казалось, разозлился, будто Корсали в чем-то провинился:
— По-твоему, оно мне понравится?
— Думаю, да.
— Ты в таких делах не разбираешься, я тебе не доверяю.
— Уж совсем за простака меня держишь!
— И сколько он просит? Скряга, небось? — спросил Джулио.
— Вроде как двести.
Никколо задрожал от возмущения:
— Передай этому священнику, пусть подавится своим распятием! Я с такими, как он, дел иметь не хочу, я покупаю только у тех, кто не умеет торговаться. Увижу его у нас в лавке — поколочу, честное слово! Так и скажи! Пусть держится от меня подальше!
Никколо готов был, казалось, растерзать несчастного гостя. Неожиданно он улыбнулся и спокойно растянулся на стуле, поглядывая то на брата, то на Корсали; глаза его сияли, он словно приглашал их посмеяться вместе с ним. Им передалась его безмятежная, ребяческая радость. Заметив это, Никколо как будто оскорбился и закричал не своим голосом:
— Не желаю с вами разговаривать!
Затем, нарочито не обращая внимания на Корсали, обратился к Джулио:
— Ты отправил счета?
— Осталось положить в конверт квитанции.
— Чего же ты ждешь?
— Сегодня все сделаю.
— Ничего не забыл указать?
— Я все переписал, как было в книге.
— А даты?
— И даты тоже.
— Хотелось бы знать, почему они не платят.
— Да просто люди поступают, как им удобно!
Никколо стукнул рукой по сундуку, так что звякнуло кольцо на мизинце, и зевнул:
— Что-то у меня голова болит: все эта острая подлива.
— Ты же просил, чтоб было побольше перца!
— Что у нас на вечер, цыпленок?
— Кажется.
— Если нет — пойду ужинать в ресторан.
— Как хочешь, кто тебе запрещает. Уже не в первый раз…
— А у тебя, Витторио, что сегодня на ужин?
— Да что Бог пошлет — бульончик, кусок вареного мяса и, может быть, головка сыра — самая малость, я ведь ем, как птичка.
Никколо усмехнулся:
— А я вот на завтра, пожалуй, куплю индейку. Я, знаешь ли, вареное мясо просто на дух не переношу!
Он повеселел и даже принялся рассказывать какую-то смешную историю. У него всегда в запасе был новый анекдот, после которого он сам хохотал до слез, приговаривая:
— Вот потеха! Кто, если не я, повеселит вас
Джулио тоже смеялся, но сдержанно. Никколо не унимался:
— Просто помереть можно со смеху! Аж слезы из глаз! Ой, живот болит! Прошлой ночью моя жена проснулась оттого, что я смеялся во сне — это мне приснился тот анекдот, что я давеча рассказал. Ты вот у Джулио спроси! За мной бы записывать!
Тут вошел Энрико, и Никколо помрачнел. Энрико брел спросонок, словно ошалев, покачиваясь, даже налетел на один из книжных шкафов.
— Какой же я рассеянный! Все потому, что плохо спал: у нас под окнами мраморщик что-то долбил, да так громко! Ведь знает, что люди отдыхают, имел бы хоть немного уважения! Так нет же, как нарочно. И какая необходимость так громыхать!
— Должно быть, мрамор привезли — работа есть работа.
— Чудовищная бестактность! Ведь он не один на свете! Мне до его мрамора дела нет — как и до его рогов! Жена, говорят, каждый день их ему наставляет!
— А ему какое дело до того, что ты спишь?
— Что значит — какое? Со мной все согласятся. Готов на что угодно поспорить — любой порядочный человек меня поддержит! Работал бы себе потихоньку — пожалуйста, сколько хотите! Не будить же людей! Я еле сдержался, проходя мимо, но в другой раз молчать не стану! Эх, доброта — враг мой! Ты что, высосал весь коньяк? — спросил он Никколо.
— Не нравится — покупай себе отдельную бутылку.
— Так и сделаю! А еще братья называются — хоть бы рюмку оставили.
— Выпей воды.
— Воды? Лучше провалиться мне на месте, чем взять хоть каплю в рот! Этой водой только подмываться!
Энрико даже изменился в голосе, что случалось с ним в минуты крайнего раздражения:
— Вы нарочно надо мной издеваетесь. «Выпей воды!» Разве это по-братски? Скажите, Витторио? Ничего, я сумею поставить вас на место! Я себя в обиду не дам! А еще говорят, что я обидчивый — да как тут не обидеться?!
— Сходи лучше проверь, как идут дела в переплетной мастерской.
— Я буду делать то, что считаю нужным. Это мое право. В конце концов, не из моей же кожи делают переплеты! Хотите ссоры — пожалуйста, двое на одного — что ж, ради Бога!
— Никто и не думал с тобой ругаться — напротив, мы всегда готовы тебя выслушать! — вмешался Джулио.
— Конечно, потому что вам нечего возразить!
— Зачем же возражать?
— Значит, вы продолжаете настаивать на своем?
— Послушай, Энрико, у меня нет никакого желания повышать голос.
— У тебя нет, а вот у него есть!
— Джулио, скажи ему — пусть лучше убирается подобру-поздорову! — отозвался Никколо, схватив попавшуюся под руку старинную вазу.
— Хочешь разбить вазу о мою голову? Хочешь подраться — пожалуйста, только вазу не трогай! Не думай, что я испугался — просто надо беречь вещи! Она из тонкого фаянса, дунешь — разлетится в дребезги. И потом — посмотрите, какие вмятины остались от его ног на сундуке! Да он просто вандал неотесанный!