Три Л
Шрифт:
Растерянный Лёшка стоял метрах в трёх от неё. Она подняла на него взгляд, уже зная, что нужно делать. Никто не имеет права лепить людей по собственной прихоти!
– Лёшка, беги! Мы придём позже. Беги, дурак!
Она начала швырять в него ветками и грязью. Так, как отгоняют собаку – зло, метко. Он, рванувшийся было к отцу, снова остановился, непонимающе взглянул на неё и бросился в лес. Она надеялась, что он успеет уйти.
В воздухе чвиркнула ещё одна пуля-ампула. И уже теряя сознание от парализующей боли, Лена услышала шелест начавшегося ливня, в который словно вплёлся шёпот отца: «Ушёл».
9
Он
Лем
Лем стоял у окна и с привычной профессиональной внимательностью смотрел вниз, на клубящуюся в атриуме торгово-развлекательного комплекса «Баялиг» толпу покупателей, отдыхающих или спешащих по своим делам людей. Голова после вчерашнего гудела, хотелось пить, но двигаться было лень.
– Свари кофе, а?
– Сейчас, только рубашку найду. – Жаклин сидела на кровати, выискивая в ворохе одеял, простыней и пледов свои вещи. – Ага, вот она. Может, коктейль намешать?
– Нет, мне через час на дежурство. – Он поморщился, но не от головной боли – она уже проходила, – а от накатывавшего в такие вот моменты ощущения бессмысленности мира, и главное – от бессмысленности его собственной жизни. Привычное чувство, хорошо, что оно быстро пройдёт, а вечером обещала явиться Наташка, с ней точно скучно не будет. Пока же на Лема наваливалась серая беспросветность полнейшего одиночества.
Наверное, это его состояние передалось женщине, потому что она, стоя полуодетой у кухонной ниши, спросила, не отвлекаясь от приготовления крепчайшего чёрного кофе:
– Почему ты постоянно один?
– Не один. – Он отвернулся от окна и скабрёзно улыбнулся: – Сейчас с тобой, а вечером…
– С новой фифой из клуба, – закончила она за него. – Неужели тебе не надоело? Или ты на самом деле не умеешь привязываться к людям? Не хочешь любви? Семьи?
Он сжал кулаки, так, что побелели костяшки. Такие мысли он гнал от себя, и никто за всё время здесь не говорил с ним об этом. Но рано или поздно приходится отвечать, хорошо, что Жаклин – она умна и не болтлива.
– Любовь? А что это такое? Что такое семья? Знаешь, что это?! Это когда тебя делают, как игрушку! Делают! А потом, наигравшись, вышвыривают вон, даже не удосужившись объяснить, что за мир вокруг!
Жаклин взглянула на парня, удивлённая его резко изменившимся тоном, потом выставила на журнальный столик чашку с кофе и тарелку с бисквитами:
– Держи. Перед дежурством тебе поесть нужно. Значит, тебя бросили, и ты теперь не веришь девушкам?
– Никому!
Он взял кофе, но сразу же поставил кружку на место – руки слишком дрожали. Почему это воспоминание накатило именно сейчас? Так, что нельзя молчать, слова горят в мозгу, жгут между ключиц, рвутся наружу.
– Я верил, пытался верить, но был просто игрушкой для того, кого считал отцом.
Лем закрыл глаза и стал рассказывать. О месяцах до своего
– Я вышел на окраину города – грязный, мокрый, растерянный. И понял, что я – не игрушка в их руках, а свободный человек, я могу сам выбирать свою жизнь. Если я – клон того, чьё имя гремело по всем подиумам мира, то должен занять полагающееся мне по праву место! И я пошёл в город. Хорошо, был дождь, и никто не удивлялся моему виду. Я знал, куда идти, ведь столько раз мечтал об этом, мечтал о мире моды. И знал адреса всех городских агентств. Я пришёл в крупнейшее в городе модельное агентство.
– И что? – Жаклин сидела на неприбранной кровати, забыв, что ещё не одета.
– Ну что. – Лем усмехнулся. – Пришёл, потребовал, чтобы меня принял хозяин. Сказал, что хочу работать у них.
– Выгнали, да?
– Нет, наоборот, привели к хозяину. Это был холёный, гладкий тип, совсем не такой, как я себе тогда представлял, но одет великолепно: чёрный костюм из натурального денима с начищенными серебряными заклёпками и «молнией», чёрные кожаные кроссовки – строгость, деловой стиль и презентабельность во всём. Он на меня глянул, улыбнулся, и сразу: «Думаю, вы нам подойдёте, но это работа не для неженок». Я сказал, что согласен на всё. Он меня в какую-то комнату привёл, рядом душевая роскошная, ну и кивает: иди, мойся. Я дурак тогда был, раздеваться начал, а он меня так ла-асково гладить стал, потом в штаны полез. Сам не знаю, как получилось, ведь ничего не понимал ещё, на рефлексах сработал, как на тренировке. Он к стене отлетел, заверещал что-то. В комнату два охранника вломились, я, полуголый, отбиваться стал, в коридор выскочил, ну один мне тогда нос и своротил. Я как-то увернулся от них, и по коридору к окну. Повезло, второй этаж оказался, и окна простые стеклянные. Я стекло вышиб, вниз сиганул, только что осколком зацепило.
– Бровь?
– Да. Они бы меня догнали, но это окно не во двор, а на улицу выходило, там мобили ездили. Один остановился, дверь открылась, и мне кричат: «Садись!» Я и запрыгнул – куда деваться? Так с Кэт познакомился. Она в Смоленск по делам приезжала, как раз в соседнем здании контракт подписывала, и видела всё с самого начала. Улыбнулась мне, платок дала: «Прижми к ране, как уедем отсюда, полечу тебя».
Лем ненадолго замолк, вспомнив, как тонкие изящные пальцы восточной красавицы гладили его сломанный нос, порезанные бровь и щёку, спускались ниже, ниже…