Три недели с моим братом
Шрифт:
Зима сменилась весной, и Мика начал все меньше и меньше нуждаться в моем обществе, а когда я увязывался за ним, относился ко мне как к обузе. Он сдружился с Куртом Гриммингером, мальчишкой из его класса, чья семья жила на ферме за городом. Мика почти каждый день ходил туда, и они с Куртом часами играли: боролись в амбаре, ездили на тракторах и лошадях, стреляли в свиней и коров из пневматического пистолета. Позже, за ужином, Мика развлекал нас захватывающими историями. Трудно было удержаться от зависти – мои скромные развлечения не шли ни в какое сравнение с его времяпровождением.
Примерно
Мама вскрикнула и, сдернув Мику с меня, сильно его отшлепала. Я с трудом встал, мама взяла меня за плечи и спросила:
– Что случилось?
– Он ненавидит меня!
Я испытывал одновременно боль и унижение и, когда мама попыталась утешить меня, стряхнул ее руку.
– Отстань! – крикнул я и убежал.
Я не понимал, куда бегу, я лишь не хотел ни с кем говорить, не хотел никого видеть, не хотел быть маленьким, не хотел жить в Небраске, не хотел ничьей жалости… Я хотел, чтобы все было как раньше, и бежал, бежал, бежал, будто надеялся повернуть время вспять.
Очнулся я у железнодорожных путей. Я сел под дерево и принялся смотреть на поезда. Они всегда ходили по расписанию, ровно через час, и я решил, что буду сидеть здесь, пока не пройдут два поезда. Но когда они прошли, я их даже не заметил – уронив лицо в ладони, я судорожно рыдал и страстно желал, чтобы этой драки не было. Впервые я плакал так сильно.
Когда я вошел в дом, уже стемнело и все сидели за столом, но мама поняла, что я не голоден, и кивком разрешила мне сразу пойти в мою спальню. Точнее, в нашу спальню – мы по-прежнему ночевали в ней втроем. Я лег на кровать и уставился в потолок.
Мой гнев стих, и я ощущал растерянность. Я говорил себе, что хочу побыть один и самостоятельно разобраться в своих чувствах, и вместе с тем мне хотелось видеть маму. Подобно большинству детей я верил, что внимание неким образом равнозначно любви. Из нас троих мне меньше всего доставалось внимания, а значит, и любви. С Микой всегда обращались как со взрослым, а поскольку он первым пошел, заговорил и начал попадать в неприятности, ему и доставалось внимание, положенное первым в очереди. Наша сестра, как самая младшая и к тому же девочка, имела двойные привилегии. Она проводила с мамой больше времени, чем я или Мика, выполняла меньше обязанностей, редко попадала в неприятные истории, а еще имела больше обуви. Мотивировалось это все одной фразой: «Она ведь девочка».
Все чаще я начинал чувствовать себя одиноко.
Меньше, чем через час, когда я уже откровенно жалел себя, раздался стук в дверь.
– Входи, – сказал я и сел на кровати. Мне стало интересно, что скажет мама. Однако когда дверь открылась, в комнату вошла не мама, а Дана.
– Привет.
– Привет, а мама придет? – ответил я, заглядывая ей за плечо.
– Не знаю. Она послала меня спросить, не голоден ли ты.
– Нет, – солгал я.
Сестра подошла
– Живот болит?
– Нет.
– Ты еще злишься на Мику?
– Нет. Мне теперь на него наплевать.
– Ого.
– Он ведь на меня внимания не обращает, так?
– Так.
– И мама тоже.
– Нет, мама тебя любит.
– Она волновалась обо мне, когда я убежал?
– Нет, она знала, что с тобой ничего не случится. Но она тебя любит.
Мои плечи опустились.
– Никто меня не любит.
– Я тебя люблю.
Я был не в настроении слушать сестру.
– Вот уж спасибо.
– Но я не за этим пришла. То есть, я не это хотела тебе сказать.
– Я же сказал, что не хочу есть!
– И не это тоже.
– Тогда зачем ты пришла?
Она обняла меня за плечи.
– Я пришла сказать, что буду рада стать твоим лучшим другом, раз уж Мика больше не хочет с тобой дружить.
– Мне не нужен друг.
– Как скажешь.
Я со вздохом обвел взглядом комнату.
– Хочешь поиграть в «Джонни Веста»?
– Да! – Сестра улыбнулась.
Следующие два месяца Мика играл со своими друзьями, а я проводили время с Даной, хотя это было не так увлекательно, как с Микой. Дана не хотела прыгать с деревьев, зато с ней было удивительно легко ладить. Иной раз я бывал с ней слишком груб, и она плакала, а я просил не рассказывать об этом маме. Но она все равно рассказывала. Дана говорила маме обо всем, и пусть она не хотела навлечь на меня неприятности, мне все равно приходилось выполнять дополнительную работу по дому под хмурым взглядом мамы.
Без отца и его угрозы постоянной «повышенной боеготовности» мой брат начал пробовать на прочность границы дозволенного. Он задерживался дольше допустимого, чаще дразнил меня, перечил маме и вообще в девять лет начал себя вести как самый настоящий подросток.
Маме приходилось нелегко. Ей тогда было тридцать лет, она работала целый день и не нуждалась в дополнительных неприятностях от нашей троицы – хватало постоянных и допустимых. Она стала строже к Мике, а тот начал вести себя еще хуже, однако в девять лет он, конечно, не мог противостоять маме. Она пользовалась политикой кнута и пряника умело, как самурай своим мечом. Она могла сказать: «Я тебя родила, и уж будь уверен, смогу и прибить», а вскоре смягчиться и распахнуть руки для объятий.
Ее взгляды на родственные отношения тоже не поменялись. Маме нравилось, что я и Дана теперь больше общаемся, но вот изменившиеся отношения между мной и Микой ее не радовали. Некоторые родители сочли бы соперничество братьев преходящим явлением и оставили все как есть; только мама не собиралась с ним мириться.
– Вы трое родня, так что ведите себя хорошо, – твердила она. Или: – Друзья приходят и уходят, а братья и сестры всегда остаются.
Мы с Микой ее слушали и, может, даже подсознательно понимали, однако продолжали ссориться, драться и идти каждый своим путем.