Три рассказа
Шрифт:
Я подключился к его шутливому тону и бросил ему в почтовый ящик ответное письмо:
"Дорогой друг, Пушок был жив до твоего письма. Но я сказал ему: "Пушок, полезай-ка в ящик, пойдешь учиться искусству". И он сейчас же умер..."
Еще монолог, словно стих, навечно врезался в мою память.
– Можно писать и так и этак.
Нужно писать только так.
Нужно писать себя.
Писать себя в ветре и буре, в морях, в дожде, в снегах и на солнце. Писать себя ожесточенно, атакующе, бешено, не думая, не рассуждая, не прислушиваясь, не вникая - пусть
Можно писать и так и этак.
Нужно писать только так.
Пришло чудесное искусство - субъективное.
Я считаю прекрасным то, что нравится мне. Я всегда плевал на то, что мне скажут другие. Пусть прослыву нескромным и наглым. Я сейчас в настроении взвинченном. Это настроение как раз для работы.
Однажды он выходил с чемоданом. Я провожал его на вокзал.
– Я не жалею покидать город, не боюсь далекого пути, не чувствую в душе пустоты, никогда не боюсь неизвестности. Только повторяю про себя одно и то же: "Н-да, очень странно!"
Глаза мои глядят вдаль, уверенность, нетерпение бродят в теле, страсть пути охватывает дрожью, и я повторяю одно и то же: "Н-да, очень странно!" Женщины вообще-то очень странные...
"Я тебя люблю,- говорила она,- и буду любить тебя всю жизнь". Я каждый миг рвался к ней... И вот открывает мне двери и прямо с порога спокойно мне говорит: "Я вышла замуж. Заходи, если хочешь, сыграем в домино. Мой муж любит играть в домино".
Я вылетел с лестницы...
"Ты думаешь,- говорит,- я тебя за твое творчество любила, милый ты мой дурачок? Да мне плевать на твое творчество, начхать".
Словно я отдельно от своего творчества. Словно дух в человеке - это ноль, ничто. А есть нечто пустое, улыбается, сердится, смеется... Выходит, одно и то же, когда ты работаешь гениально и когда пишешь бред, халтуру. Лишь бы ты деньги зарабатывал. Халтурил - портреты, стенды, панно писал. Ничего себе, подруга жизни, спутница...
Проводил я его на поезд. Он, видно, сам толком не знал, куда едет. "Я вихрем пронесусь по городам и странам",- был его последний возглас.
Времени прошло много, для одних, может, сто, а для других, может быть, тысяча лет. Одни ровесники умерли, другие постарели. Лично мне неохота на себя смотреть - время не пощадило.
Уезжал он большого роста, широкоплечий и крепкий красавец парень. Сейчас он сутул и тонок, как прут, у него будто выедено нутро под оболочкой. Бессчетные изощренные композиции здорово его иссушили. Теперь он возит по городам и странам выставки своих художественных работ.
И водит меня по своей выставке.
– Скажи, старик, что-нибудь, не стесняйся.
Сколько помню себя, я всегда уступал его бешеному напору. Мне непривычно высказывать мнение о его поступках. С таким, как он, иметь дело непросто. Быть не согласным - попробуй! Тут же получишь отпор в самой непредсказуемой форме. Да язык не повернется сказать плохое - вся жизнь положена на это художество, уж стоит чего-нибудь. Одних красок истрачены пуды, тонны.
Нельзя не уважать энергию, с отчаянием и злостью
А самое главное - видно, вот оно, есть что показать этому самому человечеству.
Есть люди, у которых ум работает по линейке. Такой человек более-менее знает, что, куда, откуда и зачем, и с какой стати, и даже в некоторой степени почему. То есть он может взять немножко оттуда, немножко отсюда и положить в свое, и все будет в порядке. Он будет вовремя уходить, когдане нужно задерживаться. Будет говорить то, что нужно в данный момент, а чего не нужно, не станет говорить. И дружить будет с теми людьми, которые ему нужны, то есть не бескорыстно. Все будет у него в порядке, да и только. Да порядок-то может развалиться водин день к чертовой матери. Как у бывших "больших" людей, взять, к примеру, какого-нибудь государственного деятеля, уж не один провалился в тартарары. Так вот у них может быть некоторый порядок. Но великое, удивительное разве можно сделать по линейке? Порыв, хорошая голова, пылающее сердце нужны...
Подумать только, целая выставка! Огромные залы завешаны его картинами, в промежутках - гигантские скульптуры.
Он, по сути дела, выворотил наизнанку человека, выпотрошил, лишил лица. Понравилось ему лишать человека всяких иллюзий по поводу самого себя!
Хоть отбавляй злости в лаконичной изысканной форме. Нарочно! Чтобы зрители, привыкшие искать к себе симпатии, с отвращением отвернулись, содрогнулись.
Ишь ты, гений, разложил человека на части - собери его теперь, попробуй. Пощади! Природа создала человека в целости как самообразующуюся систему. А тут одно крошево, конец всему...
Впрочем, в искусстве дойти до конца, до самого края не страшно. В жизни страшно, но в искусстве всегда можно начать все сначала. Пока свежо, в первый раз и безобразие интересно. Если подобным заполонят, а обычно так водится - искусству конец и жить противно.
В длительное мирное время появилось много художников. А когда их СЛИШКОМ много, они подражанием превращают друг друга в ничто. Идеи делаются мусором. Людям слишком много не надо. Интересно то, что ни на что не похоже, а такого много не бывает...
– Не опасайся говорить мне, что думаешь, старик. Похвалы меня не прельщают, но я хотел бы избавиться от недостатков. Может быть, тебе видно, мне застит глаза,- говорит он, глядя мне прямо в глаза.
Я опасался. Во-первых, он не заслуживал беспощадного мнения. Я уважал его могучий темперамент, его битвы со временем, упорное желание вспучить, взорвать, взбаламутить - не любит он ровное, спокойное состояние жизни.
– Ты сам все про себя знаешь,- сказал я наконец.
– Как никогда прежде, я хочу учиться и совершенствоваться.