Три розы

Бурносов Юрий Николаевич

– Стало быть, вы нуждаетесь во мне, – уточнил субкомиссар, и слово «вы» он сказал не случайно.

– До поры, хире Бофранк, до поры… Но могу обещать, что участь ваша не будет столь жуткой, как участь некоторых других, осмелившихся противостоять мне. Я даже отпущу вас прочь из этих земель… чтобы найти позже, потому что рано или поздно не останется такого места, где не властен будет тот, кто послал…

Клааке осекся.

– Тот, кто послал тебя?! – продолжил Бофранк. – Люциус Фруде?

– Не называй этого имени, червь, – прошипел упырь. Черты его исказились,

а зубы, казалось, выдвинулись вперед.

– Вот кого ты боишься, Шарден Клааке. Вот кто твой хозяин и господин. А ты всего лишь пес, жалкий упырь на посылках. Но почему хозяин твой не явился сам? Или он тоже боится?!

Это выкрикнул Альгиус, выступив из-за спины Бофранка. Длинные волосы его разметались, в руке он сжимал сверток с Деревянным Колоколом.

– Я повторю: не называй этого имени! – завопил упырь, и ужасный крик его наполнил комнату, сотрясая стены ее. Затем Клааке вспыхнул, словно фальшфейер, а когда Бофранк и Альгиус вновь открыли ослепленные глаза, в дверях уже никого не было.

– Отчего он не убил нас? – спросил ошеломленный Бофранк. – И что изгнало его?

– Люциус… Очевидно, он услыхал, как мы именуем его, и тотчас призвал своего слугу. А убивать нас то ли нет покамест резона, то ли есть нечто, что предохраняет нас от смерти. Не ваш ли подарок, хире Бофранк?

– Подарок тот совершенно иного свойства, – покачал головою субкомиссар и уставился в угол, ибо внимание его привлекло подергивание членов трупа бедняги Ольца. Еще совсем недавно казалось, что ни капли жизни не осталось в исковерканном теле, а теперь оно шевелилось. Вот чуть согнулись пальцы и заскребли половицы… вот приоткрылся рот, из коего потекла густая красная жидкость…

– Страшно, когда мертвый ходит… – медленно проговорил Альгиус. – Уйдем отсюда и запрем двери, хире Бофранк, пока он не встал. Переночуем у меня – хотя сколько ее осталось, той ночи! – а с рассветом посмотрим, что станется с одноглазым.

Излишне будет говорить, что ночлег Альгиус и Бофранк нашли в ближайшей харчевне, где и уснули в окружении пролитого вина и обглоданных каплуньих костей.

Эти полуверные, чуть только заслышат гром, сейчас же говорят:

«Вот он, наведенный ветер», и начинают его проклинать, говоря:

«Проклят язык, что его накликал! Вот бы ему отсохнуть!»

Агобард. О бессмысленном мнении народа касательно грома и града

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ,

И ПОСЛЕДНЯЯ, в которой утро так и не наступило

Хаиме Бофранк с трудом оторвал голову свою от столешницы, и это было следствием не только тяжкого пьянства, но и того, что длинные волосы субкомиссара прилипли к засохшей винной луже. За маленьким оконцем, затянутым слюдою, подле которого они сидели, по-прежнему стояла ночь, однако Бофранк чувствовал себя так, словно проспал в неудобном положении не один час.

– Пробуждение ваше своевременно, – произнес мрачный Альгиус, сидевший рядом. – Утра

нет; ночь длится и длится, хотя по всем расчетам моим давно уж пора бы взойти солнцу.

– Пророчество Третьей Книги оправдывается…

Харчевня была пуста, лишь хозяин стоял у раскрытой двери и с ужасом выглядывал наружу.

– Что же такое, благородные хире?! – спросил он, всплескивая руками, когда Бофранк окликнул его. – Отчего так темно?

– Принеси нам немного пива, – велел Бофранк, словно не услыхав вопроса. Хозяин, причитая и стеная, принес две кружки ячменного. После первого же глотка субкомиссару стало чуть легче, но сплошная чернота за окном говорила, что испытания только лишь начинаются.

– Не пристало ли нам посмотреть, что в свертке? – спросил Бофранк. Альгиус молча развернул тряпье и извлек на свет божий четырехгранную пирамидку из скользкого на ощупь, очень твердого дерева. Каких-либо знаков и надписей не имелось, а внутри пирамидка была пустотелой и, как у настоящего колокола, болтался там деревянный же язык.

– Как же отверзает он пространство? – удивился Бофранк.

– Нужно позвонить в колокол и сказать слова, сочетание которых мне известно.

– И мы окажемся в междумирье?

– Если вам так угодно. Правда, заведомо известно, что подстерегает нас там…

– Не отдать ли и в самом деле эту вещицу грейсфрате?

– Грейсфрате Баффельт трусоват и подл. Он спрячет или уничтожит ее в надежде, что Шарден Клааке более не вернется, не говоря уже о Люциусе. А знаете что, хире Бофранк? Не навестить ли нам пресловутого упыря в его собственном логовище, когда он нас вовсе не ждет?

– В уме ли вы, Альгиус?!

– В самом что ни на есть светлом, хире Бофранк. Судите сами: мерзкая скотина дала нам побрякушку Бритого Пророка в надежде, что мы снесем ее Баффельту. Ни один человек на нашем месте не сунулся бы черт знает куда. Возьмем же оружие, которое нам доступно, придем к скотобойням, где в земле – кровь…

– В таком случае нам просто необходимо взять с собою Проктора Жеаля, – сказал Бофранк. Выпитое пиво придало ему решимости и сняло головную боль. – Боец он, может, и никудышный, зато смел и снаряжен знаниями.

– Не стану противиться, – согласился Альгиус, – боюсь лишь, что, потеряв возлюбленную, безрассудством своим может он быть опасен. Но прежде нам нужно вернуться в дом ваш и посмотреть, что сталось с Ольцем.

Признаться, Бофранку менее всего хотелось знать, бродит ли по комнате мертвый слуга его или же лежит кучею остывшей плоти. Однако идти пришлось.

Подойдя с осторожностью к двери комнаты, Альгиус и Бофранк прислушались – оттуда не доносилось ни единого звука. Повернув ключ, Бофранк отворил дверь и заглянул внутрь. Свечи давно уже погасли, но уличный фонарь давал сквозь окно достаточно света, чтобы субкомиссар увидал своего слугу сидящим на полу и гложущим ножку стола. Захлопнув дверь, Бофранк тут же запер ее и сказал Альгиусу в душевной тоске:

– Он там… Грызет ножку стола – то ли в злобе, то ли с голоду… Правильно ли оставлять его так?