Три версии
Шрифт:
— И с Елизаветой Павловной тоже?
— Нет, на нее Никита за что-то взъелся. Может, потому что она ему в начале второго полугодия четверку за сочинение домашнее поставила. А он считал, что надо было пятерку. Никита самолюбивый человек был.
— Ты сказал, что в последнее время он ходил невеселый…
— Ну да, испортилось у него настроение. Это все заметили.
— Но когда именно оно испортилось? Не припомнишь?
— Недели две назад. Я как раз заболел. В школу не ходил. Ну, Никита как-то пришел ко мне домой. Мрачный весь. Я у него спрашиваю: “Чего
Верно, это он уже говорил мне. И судя по всему, больше ничего нового не скажет. Я поднялся, протянул ему руку. Уже у дверей спросил:
— Миша, можно задать тебе не совсем скромный вопрос? Если хочешь, не отвечай на него. Чем ты объяснишь, что из всех ребят Никита решил стать твоим другом?
Торопов вдруг покраснел и тихо ответил:
— Он говорил, что я талант раз умею так вырезать из дерева. А талант, говорит, надо охранять, потому что он чаще всего беззащитен и за себя постоять не может.
Было немного спешно услышать такое “признание”. Но услышав его. я тем не менее подумал, что какой-то раунд классный руководитель 9 “Б” проиграл своему учащемуся Никите Гладышеву. Она считала, что ему нравилось выглядеть эффектно на “среднем плане” Михаила Торопова. А вот Никита увидел в нем талантливого человека, нуждающегося в поддержке. Талантливого человека, которого не сумела разглядеть Елизавета Павловна Ромашина…
…Вечером мне домой позвонил инспектор Самсонов и сообщил, что днем вернулся Федор Борисович Гладышев и что завтра состоятся похороны Никиты. В 15 часов.
Я поинтересовался у Самсонова, удалось ли ему что-нибудь сделать за прошедший день. Оказалось, он кое-что узнал. Мы договорились встретиться завтра в прокуратуре в 17 часов.
17 мая 1978 года, среда, 16 часов 30 минут
…Люди — знакомые, учителя, одноклассники — уходили с кладбища, негромко переговариваясь между собой.
Около свеженасыпанного холмика остались лишь двое — Екатерина Ивановна и Федор Борисович. Мать и отец погибшего Никиты Гладышева.
Федор Борисович поддерживал жену. Лицо его было спокойным. А я понимал, какая неописуемая боль и тоска стоят за этим внешним спокойствием.
В числе других и я подошел к Гладышевым, тоже сказал какие-то слова соболезнования. Екатерина Ивановна, похоже, вообще ничего не видела и не слышала вокруг, а Федор Борисович кивал повторял: “Да, да… Да, да…”
Конечно, я не стал называть ему себя — до знакомства ли было в такой момент.
…Я медленно уходил с кладбища. А в глазах стояли две фигуры в черном. И холмик земли. Вот и все, что осталось от шестнадцатилетнего юноши. Неужели ничего больше? Неужели родился человек, чтобы ничего не успеть сделать за тот срок, что отвела ему судьба? Нет, это не так! Остался жить Миша Торопов, переставший считать себя трусом. Воля Никиты Гладышева сделала это возможным.
Я шел и думал, что скоро мы встретимся с Федором Борисовичем Гладышевым и он наверное, спросит меня: “Что
И что я отвечу ему? “Видите ли, товарищ Гладышев, на вас поступила анонимка, в которой утверждается, что именно вы виновник смерти сына…” Нет, об анонимке я не имею права пока говорить ему чего-либо. Все, что мне остается, так это продолжать по-прежнему поиск истины: пытаться понять, что же произошло в то штормовое воскресенье. 14 мая 1978 года, на бывшем третьем — давно уже не действующем — морском причале. Убийство ли? Самоубийство? Или же трагический несчастный случай?
“Волга” стояла чуть сбоку от ворот. Я сел в нее и бросил водителю.
— В прокуратуру, пожалуйста. — И посмотрел на часы: минут на пятнадцать я опоздаю.
…Инспектор уголовного розыска Самсонов неторопливо расхаживал по коридору.
— Извините за опоздание, — сказал я, приглашая жестом войти в кабинет. — Ну, что новенького?
— Разное есть, — степенно ответил Самсонов усаживаясь на стул. — Из жильцов, проживающих в настоящее время в доме вместе с Гладышевыми, нет никого, кто работал бы с Федором Борисовичем или Екатериной Ивановной…
— Что значит из “проживающих в настоящее время”? — перебил я.
— До недавнего времени в доме проживал бывший шофер Федора Борисовича, — пояснил Самсонов. — Терехов Василий Петрович. Квартира Тереховых как раз над Гладышевыми.
— Ну-ка, ну-ка, — оживился я, — что за Тереховы? Где этот Терехов работает сейчас?
— В автобусном парке водителем. Его бывшая жена Клавдия Потаповна машинистка в бюро по обмену жилплощади. Их сын Николай учится в сорок седьмой школе…
— В девятом классе “Б”? — снова перебил я.
— Совершенно верно, — кивнул Самсонов, ничуть не удивившись тому что мне известно, где учится отпрыск Тереховых. А может и удивился, но не подал вида.
— Весьма любопытно, Игорь Демьянович!
— Разведясь с Клавдией Потаповной, Терехов съехал с квартиры. Он почти сразу же вторично женился ушел жить к новой жене.
— Кто она?
— Здесь и начинается самое интересное, Дмитрий Васильевич! — усмехнулся Самсонов. — Терехов женился на секретарше Гладышева.
— Ах вот как!
— Ее фамилия Доценко, Нина Феликсовна Доценко, — продолжал Самсонов. — Двадцать восемь лет, три года работает у Гладышева. Терехова давно подозревала мужа в измене. Пыталась повлиять на него с помощью Федора Борисовича. Но тот якобы не захотел ничего сделать, как она утверждает.
— Так вы что, успели познакомится с Тереховой? — удивился я.
— Естественно, — хмыкнул Самсонов. — Вы ведь поручили мне достать машинописный образец. Я выяснил, что в доме живут две машинистки — Малахова Алевтина Даниловна и Терехова Клавдия Потаповна. Ну, и пришел — по очереди — к обеим. Принес им на перепечатку две лекции своего брата, он в политехническом учится. Вчера принес, а сегодня уже получил. Вот взгляните… Я их для удобства номерами обозначил. Номер один — это печатала Малахова, а номер два — Терехова.