Три весны

Чмыхало Анатолий

Все еще продолжая сердиться на отца, Влада принялась распечатывать консервные банки с колбасой и говяжьей тушенкой. Она неумело работала ключом и вот бросила его.

За консервы принялся отец, а Влада пригласила Костю в столовую. Они втроем сели за стол. Костя отказывался от угощения. Ведь только что он ел и пил с отцом Влады.

— Вы наш гость, — манерно сказал Игорь.

Все пришлось повторять сначала. А Влада наливала Косте не меньше, чем своему мужу, и вскоре у Кости отяжелела голова. Но ведь он этого и хотел,

чтобы не думать о Владе, и так он достаточно думал о ней.

После нескольких общих вопросов о войне и здоровье, Влада спросила у Кости, пишет ли он стихи. Костя сказал, что не пишет, но тут же поправился: пишет, но мало. Все некогда.

— И в госпитале было некогда? — Влада удивленно вскинула брови.

— Для стихов нужно настроение.

— Я тоже смог бы написать, но что толку марать бумагу! — насмешливо проговорил Игорь.

Влада посмотрела на него хмуро, но смолчала. А он, между тем, продолжал:

— Писать стихи хитрости не надо, — и сунул в рот большой кусок американской колбасы.

Чтобы увести беседу в другое русло, Влада сказала:

— А мы, пожалуй, уедем. На этой неделе студия возвращается в Москву. Переведусь в Московский университет.

— Да, мы уезжаем, — подтвердил Игорь.

Костя допоздна засиделся у Влады. Его пошел провожать Игорь, хотя этого совсем не нужно было. По пути он хвастался близким знакомством с артистом Алейниковым, своими бильярдными победами. Он говорил о каких-то выигранных и потом проигранных деньгах, о крупной сумме.

Костя слушал его рассеянно.

«Недоросль, кретин», — оценил его Костя еще за столом.

— Тебе нравится Влада? — вдруг спросил Игорь со странной ухмылкой.

— А что? — Костя остановился и пьяно качнулся к нему.

Игорь помолчал, игриво раскачиваясь с пяток на носки, затем сказал, понизив голос до шепота:

— Только тихо! Понял?.. Я не возьму ее в Москву. Я найду себе там не хуже.

— Что ты сказал?

— Ты, если хочешь, то живи с ней. Она мне надоела, — откровенно признался Игорь.

Костя схватил его рукою за горло, рванул:

— Сволочь!

— Псих, — брезгливо прохрипел Игорь, спокойно отбросив Костину руку.

Костя опять полез. Но боксерский удар в подбородок свалил его. Игорь был прекрасно натренирован. Он мог выстоять в схватке с куда более сильным противником.

14

Парило. Асфальт дышал жаром и разъезжался под ногами. Костя шел по тротуару, с удовольствием ныряя в тень карагачей, росших вдоль арыка. Хотелось пить, и Костя поглядывал по сторонам, нет ли где колонки водопровода.

Так он дошагал до центра города, где у ларька с полосатым тентом толпились люди. Продавали пиво. Слышалось позвякивание пивных кружек да монотонно гудели голоса. Под тентом, у самого окошечка, была неимоверная давка.

Костя занял очередь и, изнемогая от жары, лениво наблюдал толпу.

Здесь стояли в основном мужчины, пожилые и совсем юные. Но были и Костины ровесники, правда, все, как на подбор, раненые.

Костя снова почти неделю не показывался в городе. Он сидел днями в своей беседке, прогуливаясь лишь по Шанхаю.

Косте было обидно за Владу. Ей нравились люди Игорева круга. Они говорили об искусстве так, словно что-то в нем понимали. И Влада, не раздумывая, пошла за ним, целиком доверилась ему, связала свою жизнь с его жизнью. И теперь странно было видеть эту волевую, гордую девушку женою, которой тяготится человек, не достойный ее.

А Костя по-прежнему любил Владу. Она умна и красива. Влияние ее на сверстниц было общепризнанным. Да и могло ли быть иначе!

Но Владу избаловала жизнь. Ей все давалось легко. И эта легкость оказалась именно той червоточиной, что впоследствии привела Владу в компанию Игоря. И как результат — печальная участь покинутой жены. Костя не придет больше к ней, потому что Влада его не любит.

В очереди толкались измученные жарой люди. Когда они подходили наконец к окошечку, пиво уже не радовало их.

«Не буду стоять. Лучше где-нибудь напьюсь воды», — подумал Костя и вышел из очереди, поправляя выбившуюся из брюк рубашку.

Вдруг на Костино плечо легла чья-то рука. Костя повернулся и увидел историка Федю. Они обнялись, как старые фронтовые друзья. И Федя, часто моргая воспаленными веками, говорил:

— Вот приехал. Не вынес я положения няньки. У сестрицы такой забавный карапузик двух лет отроду, прижила с каким-то раненым капитаном. Тот вылечился и опять на фронт. А меня, значит, в няньки… Да, ты помнишь, Костя, была у вас в классе Тоня Ухова? Ну, конечно, помнишь.

— Тоню? А что?

— Отличилась на фронте. Из-под огня бойцов выносила. Да о ней неделю назад «Красная звезда» писала, как о настоящей героине. Работала где-то в госпитале, выпросилась на передовую.

— И кто бы мог подумать, что наша Тоня… — помолчав, сказал Костя. — Была ведь такая тихая, незаметная.

Федя рассмеялся:

— Чаще всего так и бывает. А иной много кричит, удалью своей похваляется. До серьезного ж дела дойдет — норовит поскорее да незаметнее в кусты. Слушай, ведь у меня к тебе разговор! Пива хочешь?

— Тут не дождешься. Да разве влезешь туда?

— Мы попробуем, — подмигнул Федя. — Товарищи, — обратился он к очереди. — Я встретил однополчанина. Ох и парень, я вам скажу! Тут есть кто с Миуса?

Из-под тента показалась взлохмаченная голова:

— Я, а что?

— Как там пришлось нашим? А фрицам как пришлось? — И снова к очереди. — Может, позволите пару кружек по случаю встречи?

— Пей. Кто тебе не дает, — буркнул старик с моржовыми усами, стоявший неподалеку. Но на старика кто-то прицыкнул, и очередь стала расступаться.