Три весны

Чмыхало Анатолий

Ему открыл Васька. Видно было, что он недавно встал с постели. Круглая с жесткими волосами Васькина голова была растрепана, веки припухли, словно Васька только что плакал. А интересно, плакал ли он хоть когда-нибудь? Вряд ли.

— Ну проходи, — приветливо сказал Васька, пропуская Алешу вперед.

— Может, не выводить хлоркой, а попробовать как-нибудь по-другому, — не совсем уверенно проговорил Алеша, перед тем как достать метрику из кармана штанов.

— Проверенный метод. Давай. Чего тебе тут

поставить?

— Год рождения. Надо двадцать третий. Вот тут. Может, вместе пойдем?

— К кому?

— Ну к твоему…

— Да ты что? Он этого не любит. Я-то знаю тебя, а он нет… Ты не трусь. По его документу сам бог в рай примет, — Васька лихо подмигнул Алеше.

4

Костя сердился на Алешу. Ну разве это друг! Столько заступался за него перед учителями, а он не хотел понимать этого. На уроке, положив лохматую голову на парту, Алеша выговаривал:

— Ты, Костя, скучный. Трудно будет жить с тобой Владе. Да она тебя бросит… И не надо мне от тебя ничего!.. Подумаешь, учком! Ну позовут в школу отца, а он не пойдет.

— Как не пойдет? — раздувая ноздри, сурово прошептал Костя. — Почему?

— А зачем? Учусь я знаешь как, а если планую, то в библиотеку. Возьму справку в публичке.

— Это тебя не спасет! — жестко бросил Костя.

— А что твой учком! Тоже мне, начальство! Сидят там четыре подлизы…

— Значит, и я в том числе? — вспыхнул Костя, сжимая увесистые кулаки.

Значит, и ты. А драться нельзя. Ты ж на уроке, товарищ Воробьев.

— Слушай! Брось, Лешка. Я хочу как лучше, так ведь.

— Слушаю и повинуюсь, как говорила Шахерезада.

Костя понемногу остывал. Что ни говори, а он не мог сердиться подолгу. Особенно на Алешу, который, в сущности, не такой плохой парень.

А на перемене Петька Чалкин из десятого «Б» с озабоченным видом подошел к Косте. Звякнув значками, уперся спиной в подоконник. Глухим баском, чтобы никто, кроме Кости, не смог услышать, сказал:

— В комитете тревожный сигнал по вашему классу. Ты ведь дружишь с Колобовым?

— Да. Живем близко, вместе готовим уроки, — насторожился Костя.

— Понятно, — Чалкин слегка наморщил высокий лоб, напряженно размышляя о чем-то.

Петька Чалкин, или как его называли ребята между собой — Петер, считался волевым и принципиальным. Случилось, что его отца, военного, комбрига, арестовали, и Петер наотрез отказался от него. На комсомольском собрании так и сказал:

— Теперь это чужой мне человек, совсем чужой. Я не хочу его знать.

Костя помнит, как зал тогда испуганно примолк. А дома Костя упрямо и яростно протестовал, когда родители, обсуждая эту новость, осудили Петра.

— Я б ему голову оторвал! — гневно сказал отец.

— Несмышленый он, ваш Петер, — с укором проговорила мать. — Ежели суда

не было, то никто и не скажет, виноватый или нет. Да уж какой-то отец ни есть, а все ж кровь родная.

— Петер прав! — упорно настаивал Костя.

— Это и ты бы от меня открестился, случись что со мной? — спросил отец.

— Я бы не отказался.

— Почему же так?

— А потому, что не смог бы. Нет у меня воли!

— Ишь ты, какой умный!.. Выходит, была бы воля…

— Хватит вам, — сказала ласково мать, ругая себя в душе за то, что поддержала этот разговор. Теперь примется отец пилить Костю.

— Сопляки вы все безмозглые, и одна вам цена! — отец в сердцах сплюнул раз и другой на пол и схватился за сердце.

— Ты, Костя, сбегал бы за хлебом, — мать вытолкала сына за дверь, чтобы положить конец этому разговору.

Косте было известно, что не одобрил Петерового поступка и Федя, который хорошо знал Чалкина-отца. Они вместе воевали в гражданскую и против басмачей. Костя слышал своими ушами, как Федя говорил Петру:

— Поспешил ты, Петька. Отец у тебя не тот человек, запомни! И я докажу это!

Но чего натворил сейчас Алеша Колобов? Что за сигнал поступил в комитет комсомола? И почему с Костей разговаривает об этом Петер, а не секретарь комитета?

Как бы угадав Костины мысли, Петер сказал:

— Мне поручили выяснить и доложить. А ты не либеральничай, не отмалчивайся. Выступи, как положено комсомольцу. Будь выше личных симпатий.

— А что такое?

— Узнаешь на собрании, — уклончиво ответил Петер.

Он явно не доверял Косте. Как-никак Костя — приятель Алеши.

— Ладно. Я выступаю, — неохотно пообещал Костя. — А это уж очень нужно?

— Вот ведь ты как…

— Чего?

— Пассивничаешь. А нам нужно драться за людей, Воробьев. За каждого комсомольца.

«Все-таки жалко ему отца или нет? — думал Костя, глядя в широкоскулое лицо Петера. — Должно быть, жалко. Я бы все-таки действительно не смог… И потом ведь сам Петер не знает толком, за что посадили его отца. Говорят, за какую-то давнюю историю, когда комбриг Чалкин еще воевал в Средней Азии».

Литератор Лариса Федоровна посмотрела на пустовавшее место, где должен был сидеть Алеша:

— Я вас прошу, Воробьев, сказать о поведении Колобова его родителям. Еще один прогул, и педсовет не допустит его к экзаменам. Где он бывает?

— В библиотеке, — солидно ответил Костя. — Читает стихи.

— Он все врет, этот Колобов, — крикнул Ротштейн.

— Заткнись, Сема! — не выдержал Васька, считавший своим долгом заступаться за всех.

— Панков, выйдите из класса! — нервно сказала Лариса Федоровна. Она терпеть не могла жаргонных словечек. За них не раз попадало ребятам.