Триада
Шрифт:
Беру бутерброд с имитированной икрой и откусываю половину. Почти не отличить от настоящей.
– Какие подарки ты загадывала в детстве на Новый год у деда Мороза? – спрашивает Кирилл.
На фоне играет «Радио на семи холмах», какая-то музыка из восьмидесятых.
– Может, игрушки. Я, помню, всегда хотела собачку, но каждый год молилась, чтобы мне её не подарили.
Радио меняет свою волну, звучит обращение президента, Кирилл начинает суетиться. Достает из кухонных шкафчиков кружки и пытается открыть шампанское, зажмурив глаза. Я вздрагиваю от хлопка и радостно чокаюсь с Кириллом. Загадываю, чтобы год
Когда я допиваю шампанское, на дне остаётся белый осадок.
– Похоже ты плохо помыл кружки, – говорю я, всматриваясь в порошкообразные частицы.
– Виноват, – испуганно говорит он, –Ты, кстати, не договорила. Почему ты так не хотела собачку? – сказав, он берет мою кружку и кладет в раковину.
– Потому что мой сводный брат любил вырезать собачкам глаза, – опьянение так быстро накрывает, что я с трудом выговариваю слова.
Кирилл смотрит на меня шокировано и, приговаривая под нос «какой кошмар», выходит из комнаты. Его нет минут пять. Или десять. Странные ощущения накатывают волной, руки и ноги тяжелеют, я будто вхожу в состояние транса.
С каждой секундой становится только хуже. Перед глазами пелена, кухонный гарнитур ходит ходуном. Пытаюсь встать, но плохо держу равновесие. Всего один бокал, один-единственный бокал легкого шампанского. Цепляюсь руками за раковину, чтобы как-то себя удержать. Беру свою кружку в руку и провожу пальцем по дну. Это не строительная пыль. Вглядываюсь в бокал Кирилла, на котором, как ни странно, не осталась ни грамма осадка. Он же открывал бутылку и разливал шампанское при мне. Что же я могла упустить?
Вместе с друзьями мы много чем баловалась, будучи подростками: и паленой водкой, и «Балтикой», и джином. Но даже смешав всё вместе, я не чувствовала себя так, как сейчас. Погано. Беспомощно. Моя интуиция меня подвела. Идти сюда было не лучшим решением.
Ну и дура.
Я сползаю на холодный пол и проваливаюсь во тьму.
1 января
Проснувшись, я изнываю от боли. Голову будто огрели топором, склоняюсь с края кровати и извергаю из себя вчерашнюю имитированную икру. Кто-то услужливо подставил строительное ведро, пока я спала. В квартире ледник, чуть ли не пар идет изо рта, от переохлаждения меня спасло только одеяло, которым меня накрыли. До меня вдруг доходит, что я жива. Надолго ли?
Цепенею от осознания того, что он может быть рядом. Этот парень в очках, залепленных снегом, которого я приняла за безобидного неудачника. Если он в квартире, звуки моей утренней рвоты точно дошли до его ушей. Он знает, что я не сплю. Оглядываюсь по сторонам. Безупречно белые стены, желтый паркет и ничем не занавешенное панорамное окно, из которого открывается вид на серое зимнее небо. Я сижу на голом матрасе без простыни. Нет ни признака того, что здесь кто-то живет. Дверь в комнату приоткрыта, подсматривают ли за мной?
Аккуратно приподнимаюсь, стараясь не скрипеть матрасом, и на цыпочках направляюсь к выходу. Для начала вглядываясь в щелку проема. Чисто. Во всех смыслах.
Стараюсь прислушиваться к звукам вокруг, но ни шороха, ни стука не доносится до меня. Самое тихое утро первого января в моей жизни. В квартире действительно никого нет, я осталась одна. Прохожу в кухню, чтобы найти хотя бы каплю воды и смочить
Голова по-прежнему ноет. Ни одно похмелье так меня не брало. Собрав все мысли в кучу, я иду в коридор, чтобы покинуть это место раз и навсегда, молясь про себя, чтобы дверь не была заперта. А вдруг по классике фильмов ужасов за ней окажется он? Стоящий с топором, как Джек Николсон в фильме «Сияние». Не успев прийти в ужас от собственных фантазий, я сталкиваюсь с кое-чем реальным, но менее правдоподобным. Возле выхода я нахожу свой рюкзак, сиреневый «Dickies» с пушистым брелком на собачке. Раскрыв молнию, я обнаруживаю всё его содержимое нетронутым: телефон, кошелек, старый дневник, документы, распечатанный на вокзале билет на поезд «Тверь – Москва». В голове бред. Бред вокруг. «Полицейский участок тут за углом», – вспоминаю слова продавщицы из ларька.
– Регина Васильевна, так? – я киваю. – Согласно вашему заявлению, в ночь с тридцать первого на первое вас ограбили, а затем вы отправились домой к случайному прохожему, который одолжил вам телефон, я так понимаю? Где по адресу Пролетарская 17/1 этот же гражданин совершил попытку отравления? – молодой участковый смотрит на меня утомленно. – Как вы думаете, с какой целью?
На ёлке за спиной полицейского весело мигают огоньки, вводя в подобие транса. Меня осеняет, что я забыла выдернуть из розетки гирлянду у себя в спальне в Твери. И мне некого попросить сделать это за меня. Разве что у отца остался экземпляр ключей, но мы даже не поздравили друг друга с Новым годом. Подходит ли сгоревшая от китайский гирлянды квартира под страховой случай?
– Я не знаю.
– Совершены ли были действия сексуального характера против вас?
– Мне это тоже неизвестно.
– Как это может быть неизвестно? На основании чего мы должны возбуждать уголовное дело, как вы говорите? – на сонном лице полицейского появляется недовольная гримаса
– Повторяю, меня точно пытались отравить. Я увидела осадок на дне бокала, а потом вырубилась. Может, и были эти ваши действия совершены, я не знаю. Я хочу, чтобы у меня взяли кровь на анализ, – пытаюсь спокойно ответить я, не показывая нарастающего раздражения.
Когда умерла мать, я поняла, что в этом мире у меня осталась только я. Если не выжать педаль газа до упора, не доедешь, заглохнешь на проселочной дороге по уши в грязи. «Не сбрасывай скорость и ни в коем случае не останавливайся», – так когда-то говорил отец, когда мы катались на машине по окраине коттеджного поселка.
Участковый смотрит на меня исподлобья и начинает шуршать бумагами. Не каждому везет выходить на службу первого января, пока весь город отсыпается после шумного застолья. Но я провожу это утро не лучше него.