Тридцать первое декабря
Шрифт:
– Невежества, деревенщина сирая, пигмеи! – Валентин Ефремович самодовольно кланялся во все географические стороны и этакой ухабистой походкой спешил на кухню завтракать яичницей. Заканчивался завтрак традиционным чаепитием с лимоном и упаковкой печенья «Юбилейное».
Пил чаёк Валентин Ефремович по старинке, то бишь… как хамло сёрбал из блюдца и причмокивал. И между тем причмокиванием любил расслабиться, как бы уйти в себя и бесцельно поглазеть в окно.
Сие несложное занятие давно уже вошло в его нехитрый обиход, и он считал, что было крайне важным делом для укрепления
Обычно взор Миловидова мягко стелился вдоль выметенной дворниками улицы, затем описывал замысловатый крендель над крышей типового здания, напротив. Стремился в голубую бездну северного неба и возвращаясь обратно ничем не оскорблённый, вяло сверлил поросший разной травкой благоустроенный газон. Но вот сегодня…
– Что за гадость?! – оторопел Миловидов у пыльного оконного стекла и даже несколько обжёгся своим напитком.
Под его окном среди дворового озелененья нахальным образом расселись десятка полтора бездомных, наверняка блохастых, кошек.
Под носом каждой находилась жестяная банка, наполненная до краёв противным с виду варевом. И разномастные, линялые животные, подобно педагогу аппетитно завтракали.
Облизывая мордочки своими розовыми язычками мурки заглядывали Миловидову в глаза, как будто спрашивая у него:
«Что гад и ты такого хочешь?»
К тому же этакое кошачье пиршество имело скверный главный план – не весь прикрытый старым драповым пальто чей-то, сразу было и не понять, зад. Бабуля, скрючившись почти наполовину кидала в баночки добавок.
– Какой кошмар! – брезгливо содрогнулся Миловидов и неуклюже повертевшись у окна, признал кошачью благодетельницу.
Анна Гавриловна Белик, по сути, безобидная, но внешне не опрятная, зачуханная старушка на социальной пенсии была соседкой Миловидова по дому. Но проживала бабка в следующей парадной в столь же убогой, что и педагог квартире и в столь же абсолютном, что и Миловидов одиночестве.
Однако старожилы городские баяли, что, дескать, в годы отшумевшей молодости бабуля Белик – о-го-го!.. была активна и очень даже недурна собой. Работала кассиршей в вино-водочном отделе, накрашивалась ярко, а посему у местных, бородецких ловеласов имела потрясающий успех. Ну а порой скандальный спрос.
Но годы жизни не пощадили ни её, ни ухажёров. Внимания не стало и как-то совершенно не заметно в бесформенное нечто превратилось тело, и ранее прелестное лицо покрылось частой паутиной старческих морщин, а пышные, каштановые волосы, увы, поблекли, поредели и свалялись в паклю. В конечном счёте печать глубокой, но отнюдь не золотой, а серой осени безжалостно легла на облик бабки Белик, что совершенно привело её в душевный не покой, который, кстати, испугал соседей. Бывало встанет бабка в переулке. Замрёт посередине словно вкопанная. Бельма свои выкатит. И то ли бредит она, то ли молится: – Вижу, – бормочет. – Вижу таинство… Последнее на собственном пути.
А уже после совершенно откровенно пристаёт к прохожим и соседям и жалуется, то на кавказских экстремистов из новостей по телевизору, то на противную погоду, то на жил-контору, но чаще всего этого на свою паршивую
– Помру, так и знай себе, скоро, – причитала бабка. – Быть может даже с голодухи. И в пустой квартире… И не узнает ведь никто.
Соседи по началу проявляли милосердие, совали мелочь, угощали кто чем смог и даже успокаивали, дескать, что ж вы так-то, Анна Гавриловна, зачем же?.. Да вы ещё нас всех… Однако позже стали сторониться этаких случайных встреч. Едва приметив бабку Белик, спешили поскорей убраться восвояси. За что бабуля отплатила им взаимностью и начала строчить доносы, жалобы и кляузы на всех подряд и без разбора, что называется в народе «почём зря».
Педагог Миловидов встревоженно помялся, одёрнул занавеску и распахнул ещё не склеенное бумагой к холодам окно.
– Приветик вам с почтением, Анна Гавриловна! – напялил он на свою физиономию фальшивую улыбку.
Соседка вяло разогнулась, но отвечать ему не стала.
– Что это вы, голубушка?.. Никак зверюшек кормите, бездомных? – полюбопытствовал через окошко Миловидов, а сам в уме съязвил: «Нашла-таки себе занятие, кошёлка старая. Кошачий мусорник прямо под окном устроила».
– Бедняжки мои милые, голодные, озябшие, – запричитала бабка Белик и по-хозяйски задалась перекликать животных:
– Эта Мурка. А вот эта Бусинка. Должна уже скоро окотиться… А, вот этот – Васька… Ух, проказник!
– Который же? – опешил педагог.
– Вот этот, – взмахнула поварёшкой бабка. – В лишайном пятнышке… на брюхе.
Старушка подхватила Ваську на руки и ткнула им в окно квартиры Миловидова – ему под самый нос:
– Вот.
– Какой кошмар! Кошмар! – всем организмом содрогнулся Миловидов и взирая на то, с какой заботой бабка Белик потчует животных, с какой любовью отмечает их повадки и привычки почувствовал себя не хорошо. Приятный взору заоконный пейзаж загажен был до состояния помойки – уничтожался прямо на его глазах, в его присутствии.
«Надо бы отсюда-то её отшить, – замыслил Валентин Ефремович. – Упаси Господь повадится она тут на каждый день рыбным варевом вонять».
Миловидов вновь состроил доброжелательную мину и робко произвёл попытку:
– А отчего вы здесь то, Анна Гавриловна?..
– Что означает это ваше «отчего»? – насторожилась бабка Белик.
– Зачем зверюшек ваших здесь содержите? – придурковато улыбнулся педагог.
– А где ж ещё прикажите? – вскинулась бабка по опыту уже почуяв каверзный подвох.
– Ну, вот хотя бы и за домом… Или у помойки. Вполне разумное местечко.
Анна Гавриловна плотнее укуталась в пальто, тряпичной сумкой прикрыла банки с кашей и ринулась в атаку.
– А вот тебя я не спросила, где мне тут гулять! – визгливо выкрикнула она, да так пронзительно, что Миловидов непроизвольно вжался в подоконник, как если бабка запустила бы снаряд из миномёта. – Глядите люди, он к мусоросборнику посылает… Сам туда иди сидеть и жрать, негодник!
– Ну вы позвольте бабушка хватили через край, – смутился педагог. – Мне даже не понятно с чего это негодник?.. Ведь я же предложил, как лучше.