Тринадцать лет
Шрифт:
Эффи проводит с ним рядом всего по два месяца в год, но ей кажется, что его взгляд и голос остаются с ней рядом до следующей встречи.
*
Девять лет. Эффи впервые целует Хеймитча, прямо перед Жатвой.
Он выглядит усталым, измотанным, он пьян, и Эффи понимает, что у поцелуя будет ужасный вкус, но все равно хочет узнать, каково это будет, а Хеймитч делает вид, что ему все равно. Он тратит все эмоции на то, чтобы изображать равнодушие перед трибутами, его руки как всегда трясутся. Эффи думает, что они смогли подружиться. А еще она уверена:
Они сидят за кулисами, рядом друг с другом, дожидаясь гимна, чтобы выйти на сцену. Хеймитч прислоняется к стене, стиснув кулаки, чуть покачивается. Он смотрит на Эффи, слегка улыбается, и это все, что ей нужно. Она придвигается к нему ближе, впивается пальцами в его воротник, приподнимает голову и целует Хеймитча. По-настоящему, искренне, нежно. Он вздрагивает, как будто она его ударила, и чуть не падает, а потом перехватывает руки Эффи, кричит на нее, ругается, отталкивает так, что она спотыкается и падает. Она ударяется об пол, и ей требуется немало сил, чтобы не заплакать, а Хеймитч смотрит на нее диким, страшным взглядом.
А потом начинает играть гимн.
По крайней мере, теперь Эффи знает, каков Хеймитч на вкус: пот и алкоголь, ничего особенного.
В тот год Хеймитч избегает ее. Трибуты снова погибают — Дэми и Роуз, семнадцать и двенадцать лет. Эффи добавляет их имена в свой список. Она разговаривает с Хеймитчем так, будто ничего не произошло, но он постоянно зол на нее. Эффи не понимает, что могло его так рассердить — это же был просто поцелуй.
*
Десять лет, двадцать убитых детей. И Хеймитч снова говорит ей:
— То, что ты тогда сделала — это было глупо, знаешь ли. За дверью стояли миротворцы.
Они ужинают в вагоне поезда, трибуты (Джеймс и Дара, обоим по тринадцать лет) спят. Эффи сразу же понимает, о чем он говорит.
— Причем тут миротворцы?
— Ты не настолько глупа, — он ухмыляется. — Ты знала, что делаешь, и знала, чем это может закончиться. Победители — отличные шлюхи, но ты мне даже не заплатила.
Все совсем не так. Она не собиралась развлекаться с симпатичным победителем — хотя, в сущности, это ее право. Все в Капитолии так делают.
— Нет, — тихо говорит Эффи. — Нет, я вовсе не это имела в виду.
— Не важно. Это было рискованно.
— Не думаю, — отвечает она и сама удивляется тому, как отчаянно это звучит. — Мне просто хотелось тебя поцеловать. Ты мне нравишься, ты мне улыбнулся, вот и все. Не надо думать, что я просто решила тебя снять. Я знаю тебя долгое время, мы оба виновны в смерти всех этих детей. И ты мне улыбнулся.
На глазах у нее проступают слезы, Эффи не понимает, почему, только знает, что это убьет ее макияж. Она резко вскакивает с места, теряет равновесие, сбивая со стола свой бокал вина, и тот, упав на пол, разлетается на тысячу осколков, безвозвратно портя ковер. От неожиданности Эффи вскрикивает.
Хеймитч тут же поднимается и загоняет осколки ногой под стол.
— Спокойнее, Эфф, это же просто стекло, — он выглядит встревоженным, как будто ожидал чего-то гораздо хуже, чем пятно
— Это было мило, — говорит она, косясь на него сквозь слезы.
— Пойдем, я отведу тебя в твою комнату, — тихо отвечает Хеймитч.
Из-за всего это Эффи, наконец, начинает плакать. Хеймитч помогает ей подняться, берет ее под локоть, и она опирается на него, хотя тот сам нетвердо стоит на ногах. Он такой теплый, он совсем рядом, а Эффи все никак не может перестать плакать. Он отводит Эффи в ее комнату и стоит у порога, пока та, шмыгая носом, вытирает слезы, размазывая по лицу алую и белую краску.
— Я, наверное, выгляжу ужасно, — всхлипывает она.
— Стало лучше, чем было, — отвечает Хеймитч. Эффи прекрасно понимает, что он врет; все ее накладные ресницы отвалились. — Знаешь, тебе стоит следить за тем, что произносишь вслух. Особенно здесь.
— Я произношу вслух их имена. Каждый вечер. Я помню их всех.
— Я тоже, милая, я тоже, — бормочет он и уходит прежде, чем Эффи успевает отреагировать на эти слова.
На следующий день он снова становится злым, напивается еще до того, как Эффи просыпается. Его взгляд мрачнее смерти. А Эффи становится слишком яркой: теперь ее волосы отливают металлом, а губы и веки она красит в холодный оттенок голубого. Эффи понимает, что она выглядит похожей на труп, но она всегда может сказать, что это такой стиль. Хеймитч то снова не обращает внимания на трибутов, то бросается на них, потом бросается на Эффи, и она отвечает ему тем же.
*
После того, как трибуты погибают и Игры заканчиваются, Эффи с головой окунается в водоворот Капитолия. Ей тридцать семь, многовато для клубов и яркого света, но бары всегда открыты, а Эффи знает, как себя подать; она одевается в сверкающе-белые платья, идеально подходящие к новому цвету волос. Она трахается с мужчинами, покупающими ей выпивку — с теми, у кого серые глаза и едва уловимая улыбка.
В Двенадцатом Дистрикте Хеймитч гадает, какого цвета на самом деле ее волосы, и напивается до такой степени, что не может даже дрочить.
*
Одиннадцать лет. Они получают Китнисс и Пита, обоим по шестнадцать. Китнисс рвется в бой, Пит просто хочет выжить, а еще он влюблен, и Хеймитч решает, что они заслуживают внимания. Эффи не понимает, что в них такого особенного, но она рада любой помощи от Хеймитча, особенно после того, как Китнисс портит стол. Когда Китнисс получает одиннадцать баллов от устроителей Игр, Хеймитч подхватывает Эффи на руки, поднимает ее в воздух, а она начинает визжать и не останавливается даже после того, как он снова ставит ее на пол.
Их трибуты этого года — несчастные влюбленные, все об этом говорят после интервью Пита. Китнисс сердится, но Эффи уговаривает Хеймитча попробовать разыграть эту карту; такие драмы Капитолий любит, спонсоры точно обратят внимание на романтичную и грустную историю любви.
Ночью — последней ночью перед отправкой трибутов на арену — Хеймитч приходит в комнату Эффи. Он пьян, его глаза горят, и когда он наваливается на Эффи, она жалеет, что на ней нет доспехов из шелка и маски яркого макияжа.