Триптих
Шрифт:
Виола. Мне снятся такие страшные сны…
Эльвира. Дитя мое!
Виола. В нашем доме смерть, мама. (Смотрит на мать, потом пугается собственных слов, плачет.)
Эльвира (поддерживает ее). Пойдем, Виола, пойдем! Не бойся, ты испугалась во сне. И только. Не плачь. Выпей горячего чаю. Я принесу тебе плед… Килиан! (Уходит.)
Пелегрин (пытается играть). Наступает рассвет.
Виола молчит.
Не нужно бояться, дитя мое,
Виола молчит.
Пелегрин. Вы умеете играть? Если б я жил еще раз, я обязательно бы научился. По-моему, это прекрасно.
Виола. О да.
Пелегрин. И рисовать тоже.
Виола. О да, и многое еще…
Пелегрин. Очень многое…
Виола молчит.
Представь себе раковину, каких не бывает на самом деле, о каких можно только мечтать — так она красива. Можно объездить все морские побережья, вскрыть тысячи, сотни тысяч раковин, и ни одна из них не будет такой же красивой, как та, о которой можно только мечтать, ни одна не будет красива так, как ты, — говорил я девушкам, которых любил… Видит Бог, это было серьезно, и девушки мне верили, как верил в это я сам. Но девушки исчезают, становятся женщинами, и женщины в свой черед исчезают тоже — остается лишь раковина, какой не бывает на самом деле, раковина, о которой можно только мечтать…
Звон колокольчиков.
Скажи мне, сколько тебе лет, дитя мое?
Виола. Мне? Семнадцать.
Пелегрин. Семнадцать?
Виола. Почему вы так смотрите на меня?
Звон колокольчиков.
Пелегрин. Это он, я думаю. Это он!
Виола. Кто?
Пелегрин. Барон, ваш отец… Мы знаем друг друга семнадцать лет — ваш отец и я. Тогда он тоже хотел на Гавайские острова, как и сегодня.
Виола. Мой отец?
Пелегрин. Он аристократ.
Виола. А почему он не уехал?
Пелегрин. Потому что его ждала дочь — тогда, как и сегодня… Это он, я думаю. Идите встречать его.
Виола подчиняется, медленно идет к дверям, глядя на Пелегрина. Он тоже смотрит ей вслед, пока она не исчезает в темноте дверного проема.
Или — или; это, кажется, неизбежно. Одному — море, другому — замок; одному — Гавайские острова, другому — ребенок…
Возвращается Эльвира. С ней писарь.
Эльвира. Какое письмо? Дай сюда!
Писарь. Ваша милость…
Эльвира. Это тебя посылали за бароном?
Писарь. Ваша милость простят мой вид. Я прямо с постели, меня будят уже второй раз за ночь…
Эльвира. Что это за письмо?
Писарь. Барон, наш господин, написали его сегодня ночью, велев, чтобы я подал его к завтраку.
Эльвира. К завтраку?
Писарь. А Килиан говорит, можно и теперь, раз ваша милость уже встали…
Эльвира читает письмо.
Кажется, шаги… Ваша милость, барон, вероятно, уже вернулся… (Не получив ответа, уходит.)
Эльвира. Вот оно как!.. Он хочет снова жить, мочь, плакать, смеяться, любить, испытывать трепет в душной ночи, ликовать, пока нас навсегда не засыпало снегом… Почему мы не были честнее? (Она не видит лица Пелегрина, которое неподвижно и бледно, как восковая маска.)
В дверях стоит барон.
Почему мы не были честнее?
Барон. Я хотел уехать.
Эльвира. Я знаю.
Барон. Но это невозможно… А ты?
Эльвира. Я ждала тебя. И видела сны…
Барон. Я знаю.
Эльвира. А когда проснулась, то стала искать тебя по всему дому, но тщетно. Здесь я нашла Пелегрина. Я издевалась над ним — ради тебя.
Барон. Ради меня?
Эльвира. Во имя верности. Семнадцать лет я думала, что должна лгать, чтобы сохранить тебе верность — такому, каким я тебя представляла. И вот теперь я прочла твое письмо.
Барон. Уже прочла?
Эльвира. Почему мы не были честнее? Не хватало такой малости. Как бы мы поняли друг друга! Ты на многие годы похоронил свою тоску, как ты пишешь, чтобы она не пугала меня, а я многие годы стыдилась своих снов, ибо знала, что они напугают тебя. Ни один не хотел огорчать другого. Маленькая комедия, которую мы играли долгие-долгие годы, пока не пришел Пелегрин. (Кричит, увидев мертвого.) Пелегрин??
Барон. Теперь я понимаю…
Эльвира. Почему ты улыбаешься?
Барон. Теперь я понимаю, что он мне сказал этой ночью. Он сказал это так легко, я не мог и подумать, что это серьезно.
Эльвира. Пелегрин…
Барон. Он это знал.
Эльвира. Почему ты скрывал от меня все это, друг мой? Не смейся, мы все поступили несправедливо, все. Бог не хотел этого… Мы могли любить друг друга, мы все, теперь я вижу — жизнь совсем не такая, любовь больше, чем я думала, верность — глубже, ей нечего бояться наших снов, нам не нужно хоронить тоску, не нужно лгать… О Пелегрин! Ты меня слышишь? Мы очистим вдвоем апельсин, слышишь, и еще раз вокруг нас будет жизнь… Не улыбайся так!
Барон. Эльвира…
Эльвира. Почему я не услышала этого в твоих словах, почему?
Барон. Не плачь, Эльвира. В том, что он сказал, нет ничего страшного — я не раскаиваюсь ни в чем и ничего не хочу повторять… Он сказал это так легко.
Часть комнаты с Эльвирой и бароном, который ее поддерживает, как когда-то, когда ее оставил Пелегрин, погружается в темноту.
Раздается музыка, Пелегрина окружают фигуры.
Первая. Я принесла первый кофе с Кубы.
Вторая. Я Анатолия, девушка, которой ты ни разу не коснулся.
Третья. Я принесла тебе фрукты — ананасы, персики, инжир, виноград, это урожай следующего, наступающего года.
Четвертая. Я сестра, которая дала тебе кровь в больнице на Мадагаскаре.
Пятая. Я принесла тебе книги — Софокл, Вергилий, Конфуций, Сервантес, Байрон и все, что ты хотел прочитать, — чудесные соты со следами воска на страницах, на которых оседает разум столетий.
Шестая. Я капитан из Гонолулу, который Бог весть почему еще трижды вспомнит о тебе.
Седьмая. Я принесла тебе вино, которое ты пролил.