Триптих
Шрифт:
Барон. Кто?
Слуга. Да пришелец этот. Сидит на столе со своей гитарой и рассказывает всякие истории о племенах, которые ходят голые, отродясь не видели снега и не знают ни страха, ни забот, ни долгов, ни зубной боли. Говорит, есть такие. И еще есть горы, которые плюют в небо серой и дымом и раскаленными камнями, он сам это видел. А еще есть рыбы, которые могут летать по воздуху, коли у них есть охота; а еще, говорит, солнце, если смотреть на него со дна моря сквозь воду, кажется блестящими осколками зеленого стекла… У него в кармане есть коралл, ваша милость, мы сами
Барон. Что за пришелец? Откуда он взялся?
Слуга. Отовсюду, так сказать. Сейчас рассказывал о Марокко, о Санта-Крусе…
Барон. О Санта-Крусе? (Встает.)
Слуга. Да. Он пришел в замок дней шесть назад. Мы его приняли за пьяного, он даже не мог толком сказать, чего ему здесь нужно. Уложили его на солому. А на другой день пошел снег… Как вы думаете, ваша милость, он когда-нибудь кончится?
Барон (подходит к глобусу). Когда-нибудь все кончится, Килиан.
Слуга. Все?
Барон. Даже заботы, долги, зубная боль, ящур, быки — все. Одевание, раздевание, еда, колодец во дворе. Когда-нибудь все это засыплет снегом. Акрополь, Библию… Наступит тишина, как будто ничего этого не было.
Слуга. Огонь разгорелся. Позвольте мне уйти на кухню, ваша милость.
Входит Эльвира.
Эльвира. Здесь теплее… Да, чтобы не забыть, Килиан, ужинать мы будем здесь.
Слуга. Как прикажете, ваша милость. (Уходит.)
Супруги остаются одни. Она, грея руки, сидит на корточках у камина; он все еще стоит около глобуса.
Эльвира. Здесь теплее. А там вода замерзает в вазах.
Барон. Санта-Крус…
Эльвира. О чем это ты?
Барон. О Санта-Крусе… Ты помнишь Санта-Крус?
Эльвира. Почему я должна о нем помнить?
Барон. В этом слове — незнакомые улицы и лазоревое небо, агавы и пальмы, мечети, мачты, море… Оно пахнет рыбой и тиной. Как сейчас, вижу белый как мел порт, будто все это было только вчера. И слышу голос того парня, как он сказал тогда в грязном кабачке: «Мы идем на Гавайи. Видите тот корабль с красным вымпелом? (Смеется.) Через пятнадцать минут мы уходим на Гавайские острова!»
Эльвира. Ты все еще жалеешь, что не поехал с ними? Что остался со мной?
Барон. Я часто вспоминаю о том парне.
Эльвира. Ты мне не ответил.
Барон. Добрался ли он до Гавайев. Я часто кручу этот шарик. Флорида, Куба, Ява… Может быть, теперь он на Яве.
Эльвира. Или погиб.
Барон. Нет, только не это.
Эльвира. От какой-нибудь эпидемии.
Барон. Нет-нет.
Эльвира. Или на войне. Или во время шторма па море, милостиво поглотившем его.
Барон. Нет и еще раз нет.
Эльвира. Почему ты так уверен?
Барон. Он жив, пока я живу.
Эльвира (с удивлением смотрит на него). Почему ты так думаешь?
Барон. Пока я живу, моя тоска с ним, он сделал из нее парус, несущий его по морям, а я вот сижу и даже не знаю, где он там с моей тоской. Пока я здесь работаю, он видит берега, порты, города, о которых я даже не слышал.
Эльвира.
Барон. Пусть…
Короткое молчание.
Эльвира. Послезавтра праздник. Ты подумал о том, как встретить людей? Может, дадим им горячего супа, а? Как ты считаешь?
Барон (не слушая). Иногда… Знаешь, чего я иногда хочу?
Эльвира. Отправиться на Гавайские острова;
Барон. Я хочу увидеть его еще раз, этого парня, который живет моей второй жизнью. И только. Хочу знать, как он жил все это время. Хочу услышать, чего я лишился. Хочу знать, какой могла быть моя жизнь. И только.
Эльвира. Что за химера!
Барон. Это не химера, а живая плоть, которая питается моими силами, тратит их, живет моей тоской, иначе разве я был бы таким усталым и постаревшим.
Эльвира. Разве ты такой?
Барон. Я слишком часто бываю таким.
Эльвира (шутя). Может, тот парень и есть бродячий певец, что сидит у нас внизу, на кухне, и развлекает дворню кораллами и гитарой? Горничная мне все уши прожужжала о нем. Может, это он?
Барон. Возможно.
Эльвира. Ну, с меня довольно! (Встает.) Хватит с меня горничной. Та только и говорит, что о рыбах, умеющих летать.
Короткое молчание.
Барон. Когда я вечерами сижу подле тебя и, допустим, читаю, — чего я, собственно, ищу в книге, как не его, живущего моей подлинной жизнью? И я бы теперь жил точно так же, поднимись я тогда на чужой корабль и выбери море, а не сушу, предпочти я неизвестность покою. Я ищу его, не могу не думать о нем, даже когда я радуюсь нашему счастью… нашему ребенку, земле. Когда я летом скачу на рассвете по полям или когда вечером над нашей рожью собирается гроза, Господи, я знаю, что счастлив!
Эльвира. Я тоже так думала.
Барон. И все-таки я не верю, что это — единственно возможная для меня жизнь. Понимаешь?
Эльвира. Что ты имеешь в виду?
Барон. Когда-то я не знал этих сомнений — когда все еще было впереди, когда ничего еще не свершилось, не было всех этих будней.
Эльвира. Ты больше не веришь в Бога.
Барон. Почему?
Эльвира. Мне так кажется. Отец писал мне как-то в письме: не бойся случайностей. Ты можешь выйти замуж за пирата или барона, и жизнь твоя может сложиться по-всякому, но ты всегда останешься Эльвирой… Я была смущена тогда, и в то же время это меня успокоило. Первой же случайностью, как ты помнишь, оказался барон, и я сказал «да»… Это было на Санта-Крусе.
Барон. Семнадцать лет назад… (Встает.) Мне, должно быть, пора переодеваться. Ужин подадут сюда, ты сказала?
Входит слуга, накрывает на стол.
Эльвира. Килиан…
Слуга. Ваша милость?
Эльвира. Принеси еще третий прибор.
Барон. Ты кого-нибудь ждешь?
Эльвира. И скажи тому бродяге, который сидит на кухне, что мы ждем его к ужину.
Слуга. Бродягу?
Эльвира. Мы приглашаем его.
Слуга. Как прикажете, ваша милость. (Уходит.)