Триумф Анжелики

Он знал, что она думала об Онорине, его сильная рука лежала на ее плечах и крепко прижимала к нему; только это могло немного развеять ее печаль. В тишине они неторопливо прохаживались вдоль палубы, немного убаюканные тихим покачиванием корабля на приколе. Летний туман, теплый, но не менее плотный, чем зимой, служил ширмой в их прогулке, смягчая шум, доносящийся с берега.

Жоффрей

де Пейрак отмечал про себя, что даже в досаде Анжелика выглядит изумительно.

Это ему нравилось.

Она была такой, как была.

Король ожидал ее. В своем дворце в Версале король мечтал о ней.

Осыпаемый почестями, окруженный блестящей свитой, самый могущественный монарх Вселенной не оставлял тайного, но настойчивого намерения добиться — терпеливо ожидая или величественно приказав — чтобы Анжелика однажды оставила мрачные и холодные края Америки и вновь заблистала при его дворе.

Здесь же, недалеко от Сагенэ, на северных границах дикой природы, вождь ирокезов Уттакевата, в традиционном уборе из перьев и разукрашенный яркими индейскими узорами, часто беседовал с Жоффреем де Пейраком. Этот непримиримый враг Новой Франции посвящал свободные от битв часы рассказам о той, кого звал Кава, немеркнущая звезда, и призывал своих воинов в свидетели в том, что эта женщина выходила и излечила его от ран, полученных в Катарунке, после того как спасла его от ножа абенакиса Пиксаретта, смертельного врага.

Самое важное — заключение перемирия с губернатором Фронтенаком — казалось уже было достигнуто, а возле костров из рук в руки переходили трубки мира и звучали длинные повествования, в которых Анжелика, эта грациозная и очаровательная, но опечаленная женщина, что шагала сейчас рука об руку с ним, выступала, как легендарная личность.

А между этими противоположными полюсами — королем Франции в далекой Европе и индейским вождем, поклявшимся истребить всех французов Канады, Жоффрей де Пейрак мог бы поместить огромное число мужчин — принцев и бедняков, одержимых и послушных, покорных и отчаявшихся; все они, хоть раз встретившие на пути Анжелику, сохранили о ней память как о ярком огне надежды, вспыхнувшем в их безрадостной жизни. Ее красота, музыка ее голоса, само ее присутствие изменяли судьбы других людей.

Однако, все эти восторженные поклонники были бы весьма удивлены и озадачены, если бы знали, что в этом гордом, бесчуственном, ветреном сердце живет острая боль — маленькая одинокая семилетняя девочка, в зеленом чепце на волосах цвета меди, которая где-то далеко танцует ронду.

Разделяя ее тоску, Жоффрей де Пейрак не думал подтрунивать над ней. Один подле другого, шагая бок о бок, они думали о сердечных муках, которые были постоянными спутниками в их бурной жизни, где на каждом шагу подстерегали опасности или решалось будущее.

Они вместе, думал он. Он все время возвращался в мыслях к их разлуке во время кампании в Сагенэ, когда он был раздражен и

подавлен.

Как же он мог несколькими годами раньше, — спрашивал он себя, — решиться оставить ее зимой одну в Голдсборо, а сам со своими людьми отправился вглубь неизведанных земель? Это казалось ему сегодня абсурдным… Возле нее его жизнь озарялась.

Он еще крепче обнял ее.

Они поднялись на вторую палубу. Затем взошли на полукруглый балкон на корме «Радуги».

Закат окрашивал туман в розовые тона, но он был по-прежнему плотным и скрывал корабль густым облаком.

Уже три дня они стояли возле Тадуссака, в ожидании возвращения последних отрядов солдат и моряков с озера Сен-Жан. Они сопровождали мистассенов и типписингсов, которые не осмеливались спуститься по реке самостоятельно.

Однако, ирокезы исчезли. Они оставили Жоффрею де Пейраку «фарфоровое ожерелье», вампум, который означал «Мы не станем поддерживать войну с французами, пока они будут верны белому человеку из Вапассу, моему другу Тикондероге».

Получив это послание граф тотчас же спустился к Сен-Лорану, горя от нетерпения при мысли о встрече с Анжеликой, которая должна была прибыть из Монреаля, где оставила Онорину в пансионе для светских детей при конгрегации Нотр-Дам. Он, должно быть, напрасно так усердно расспрашивал жену о судьбе маленькой девочки, потому что расстроил ее.

Анжелика впала в глубокую меланхолию.

— Монреаль слишком далеко, — сказала она и уже жалела, что уступила просьбам Онорины, которая хотела стать пансионеркой, чтобы научиться, по ее словам, читать и петь.

Как бы ни были самоотвержены монахини из конгрегации Нотр-Дам, их пансион слишком отличался от тех мест, в которых малышка выросла, она там будет страдать.

— Но что все-таки заставило ее принять решение покинуть Ваппассу? — вскричала вдруг Анжелика, очнувшись от забытья и устремив на Жоффрея страдальческий взгляд. — Она такая крошка, почему же она захотела расстаться с нами? Со мной, ее матерью? С вами, ее отцом, которого она обрела на другом конце мира? Она нас больше не любит? Разве мы не стали для нее всем?

Он с трудом удержался, чтобы не улыбнуться.

Здесь на палубе корабля, окутанного туманом, который вечер окрасил в золотистый цвет, он чувствовал себя эгоистом и был счастлив, потому что знал, что она ему безраздельно принадлежит. Он любил ее детскую наивность, чистоту и искренность, присущую каждой матери; рождение ребенка придает женщине неповторимое очарование юности, словно прежде она и не жила.

— Любовь моя, — сказал он после минутного раздумья, — неужели вы забыли о законах детской логики? Вспомните ваше детство… Разве не вы рассказывали мне, как в возрасте десяти или двенадцати лет вам захотелось уехать в Америку и как вы в компании маленьких бродяг отправились в это путешествие, даже не вспомнив о родителях, которых оставили, и об их печали и беспокойстве.