Триумвиры
Шрифт:
— Помнишь, ты обещал, когда станешь царем, жениться на мне?.. Добивайся же скорее короны, чтобы дать свое имя нашему сыну…
— Пусть носит он теперь мое имя… Назови его Цезарион… Довольна ли ты?
— Я рада, Гай… Но когда ты вызовешь меня в Рим и я стану для всех царицей мира, а для тебя — верной служанкой или рабыней, я смогу сказать себе: «Теперь душа моя спокойна, а сердце в руке Цезаря».
Затаив дыхание, Октавий смотрел остановившимися глазами на фиал, наполненный вином.
Подошел Бальб и, нагнувшись
— Пусть простят меня царица, друзья и дорогие гости, — вымолвил Цезарь, покидая ложе, — я отлучусь на две клепсы… спешное государственное дело…
В таблинуме дожидался человек, покрытый с ног до головы грязью.
— Ты. Диохар? — вскричал Цезарь. — Что нового?
— Гней Помпей и Лабиен завоевывают Испанию. Спеши, господин, пока не поздно!
— Что? Уж не усомнился ли ты в звезде Цезаря?.. Однако ты прав: с помпеянцами нужно кончить одним ударом и навсегда!
Ходил по таблинуму, покачивая головою: «Отложить парфянский поход ради этих щенят? Но я уже стар и успею ли выполнить, что задумал? В моих руках сосредоточены все государственные магистратуры… Пора принять теперь диктатуру, добиться избрания единственным консулом?..
— Консул без коллеги, [17] — тихо выговорил он, останавливаясь.
— Что прикажешь, господин? — спросил Диохар, не расслышавший его слов.
— Позови Марка Эмилия Лепида…
17
Единственный консул.
— Ты прав, Цезарь! — сказал Бальб, когда Диохар вышел. — Так должно быть… Диктатор и единственный консул… Это… это… автократор… монарх…
— И ты, Корнелий Бальб…
— Я, Оппий, Лепид, Октавий и Антоний готовы поддержать тебя…
— И Антоний? — задумался Цезарь. — Но я не могу простить его…
Лепид вбежал в сопровождении Диохара.
— На-днях я принимаю диктатуру, а тебя, Марк, назначаю начальником конницы…
— Но я. Цезарь, управляю ближней Испанией и Нарбоннской Галлией…
— Ничего, я разрешу тебе управлять провинциями при помощи легатов…
— Но сенат…
— Сенат? — побагровел Цезарь. — Что такое сенат? Я сам сенат и делаю, что нужно. Сенат только скрепляет мои распоряжения. — И, успокоившись, прибавил: — Предстоит война с сыновьями Помпея, и ты, Марк Лепид, будешь управлять Италией… Под твоим ведением и под руководством Бальба и Оппия должны находиться восемь городских префектов, которые будут исполнять обязанности преторов и квесторов и управлять казначейством.
Из триклиниума доносились звуки арф, кифар, систров и флейт, иногда нежно пела лира, а Цезарь ничего не слышал, — думал.
Отпустив Бальба и Лепида, он приказал невольнице египтянке вызвать незаметно для гостей царицу. Хмурясь, Клеопатра вошла
— Что тебе нужно? — с раздражением спросила она. — Пир еще не кончился, и я…
— Я хотел предупредить тебя, чтобы ты завтра утром выехала из Рима…
— Гонишь? — вскричала царица. — Меня, дочь Лагида? Меня…
— Тише. Зачем гневаешься? Ты должна покинуть Рим, — начинается война с сыновьями Помпея…
Он хотел обнять ее и проститься, но Клеопатра увернулась со смехом.
— Простимся ночью в кубикулюме, — молвила она. — Рабыня проводит тебя…
Желая до отъезда своего в Испанию сдержать обещание о наделе ветеранов землею, Цезарь, решив возобновить свой аграрный закон, обнародованный в начале триумвирата, приказал произвести розыски в Италии и Цизальпинской Галлии остатков общественных земель, а также полей, купленных у частных лиц.
В обществе распространились слухи, вызывавшие ужас. Нобили, привыкшие не доверять Цезарю, роптали:
— Он лжет, утверждая, что дело в общественных землях!
— Он пошел путями Суллы!
— О горе! Когда, наконец, мы избавимся от диктатуры этого демагога?
Так говорили оптиматы, владевшие крупными участками земель, но, узнав, что слухи преувеличены, несколько успокоились.
А диктатор, не помышляя о страхах нобилей и недовольстве народа (комиции не были созваны), уезжал в это время из Италии. С ним ехали скрибы, которым он решил диктовать своего «Анти-Катона» — книгу, задуманную с той целью, чтобы опровергнуть республиканскую идеологию и нанести ей такой же сокрушающий удар, какой должны были получить помпеянцы в Испании.
XV
Цицерон ухаживал за юной миловидной Публилией, опекуном которой стал после смерти ее отца. Ему исполнилось шестьдесят три года, ей — четырнадцать.
Он знал, что в Риме посмеиваются над разводом его с Теренцией (сплетни о любовной связи ее с Филотимом доводили его до бешенства) и ухаживаниями за Публилией, но делал вид, что ничего не замечает. А Теренция распускала слухи о его любви, однако Тирон опровергая их, доказывая, что Цицерон если и женится, то для того, чтобы поправить свои денежные дела.
Но старик, действительно, увлекся опекаемой девушкой. Смуглая, веселая, она бегала в одной тунике яз атриума в таблинум и в кубикулюм, оживляя дом смехом и песнями. А после свадьбы, отпразднованной в Тускулуме, она подчинила его себе.
Однако, счастливые дни оратора были омрачены столкновениями юной жены с Туллией. Хмурая и раздра-жительная, дочь не могла простить отцу развода с матерью и смотрела на мачеху как на любовницу его. Она задевала ее и жаловалась Цицерону на беспокоившие ее песни Публилии.