Трое за границей
Шрифт:
— Ну что ж, сэр, — сказал он, — вы хозяин, я работник. У меня, слава богу, лишь один несовершеннолетний ребенок. Ваши душеприказчики, надо думать, обойдутся с моей старухой как полагается.
Его серьезность потрясла меня.
— Господин Гойлз, — сказал я. — Будьте со мной откровенны. Есть ли надежда, что наступит такая погода, когда мы сможем убраться из этой проклятой дыры?
К капитану Гойлзу возвратилось сердечное благодушие.
— Понимаете, сэр, — сообщил он, — берег-то весьма хитрый. Если мы выйдем, все пойдет как по маслу, но вот только выйти на такой скорлупке, как эта... В общем, сэр, если быть откровенным...
Я покинул капитана Гойлза, получив заверения, что он будет следить за погодой как мать следит за спящим младенцем (это было его собственное сравнение; я им был весьма тронут). В двенадцать я увидел его опять: он следил за погодой из окна пивной «Якорь и цепь».
Этим вечером, в пять часов, мне улыбнулась удача. На Хай-стрит я встретил двух товарищей-яхтсменов, которым пришлось зайти в Харидж — у них повело руль. Я поведал им свою историю, их больше развеселившую, чем удивившую. Капитан Гойлз и двое других работников по-прежнему вели наблюдение за погодой. Я помчался в «Голову короля» и привел Этельберту в готовность. Вчетвером мы тихонько прокрались на набережную, где нашли нашу шлюпку. На борту находился только юнга; двое моих приятелей взяли яхту под свое начальство, и к шести часам мы весело шли под ветром вдоль берега.
На ночь мы стали под Олдборо, а на следующий день дошли до Ярмута, где (моим друзьям нужно было ехать) я решил яхту бросить. Провиант мы распродали на берегу, рано утром, с аукциона. Я понес убыток, но «сделав» капитана Гойлза, получил удовлетворение. «Бродягу» я оставил на попечение местного морехода, который взялся доставить ее обратно в Харидж за пару соверенов. В Лондон мы вернулись на поезде. Наверно, бывают и не такие яхты, как «Бродяга», и не такие шкиперы, как капитан Гойлз. Но этот случай предубедил меня против тех и других.
Джордж также считал, что яхта потребует немало возни, и мы отбросили эту идею.
— Как насчет реки? — предложил Гаррис. — Как-то раз мы весьма мило провели на ней время.
В наступившей тишине Джордж затянулся сигарой, а я расколол новый орех.
— Река сейчас уже не такая... — сказал я. — Не знаю что, но с речным воздухом что-то творится... Какая-то сырость, что ли... У меня всегда ломит поясницу.
— У меня то же самое, — откликнулся Джордж. — Не знаю как, но я теперь что-то никак не могу уснуть, если рядом река... Как-то раз весной я прогостил недельку у Джо... Каждый раз поднимаешься в семь и потом вообще глаз не сомкнешь...
— Да я так, предложил просто, — отозвался Гаррис. — Я и сам не думаю, что мне это самому подходит... У меня разыгрывается подагра.
— Вот для меня, — сказал я, — лучше всего горный воздух. Что скажете насчет похода по Шотландии?
— В Шотландии всегда мокро, — сказал Джордж. — Я был в Шотландии... Три недели, в прошлом году, и ни разу не просыхал... Не в том смысле, конечно.
— Вполне сухо в Швейцарии, — заметил Гаррис.
— Если мы отправимся в Швейцарию сами, они этого не перенесут, — возразил я. — Вы знаете, что случилось в прошлый раз. Это должно быть такое место, где тонко воспитанные женщины и дети, по возможности, не выживут. Страна плохих гостиниц и неудобных дорог, где придется вкалывать в поте лица, ругаться... Может быть, голодать...
— Тише, тише, — перебил Джордж. — Не забывай, что я тоже еду.
— Придумал! — воскликнул Гаррис. — Велосипедный
На лице Джорджа отразилось сомнение.
— Значит, постоянно тащиться в гору, — сказал он. — И ветер в лицо.
— Точно так же катиться под горку, — сказал Гаррис, — и ветер в спину.
— Что-то я никогда такого не замечал, — уперся Джордж.
— Лучше велосипедного похода ты все равно ничего не придумаешь, — не отставал Гаррис.
Я был склонен согласиться с ним.
— И я скажу где, — продолжил он. — В Шварцвальде!
— То есть всегда в гору, — сказал Джордж.
— Не всегда, — отозвался Гаррис. — Скажем, две трети. И еще вы кое про что забыли.
Он опасливо оглянулся и снизил голос до шепота.
— Там есть такие маленькие железные дороги, такие фуникулерчики...
Открылась дверь, и показалась миссис Гаррис. Она сказала, что Этельберта уже надевает капор и что Мюриэль, не дождавшись, продекламировала «Безумное чаепитие» без нас.
— Завтра в четыре в клубе, — шепнул Гаррис мне, вставая.
Поднимаясь по лестнице, я передал это Джорджу.
Глава II
С Этельбертой я приступил к делу в этот же вечер. Я начал с того, что стал как бы раздражаться по пустякам. По моему расчету, Этельберта должна была на этот счет высказаться. Я это признаю и отнесу на счет умственного переутомления. Это естественным образом приведет к разговору о моем здоровье вообще, где возникнет очевидная необходимость принять безотлагательные и энергичные меры. Я подумал, что, с известным тактом, даже смогу повернуть дело так, что Этельберта сама предложит мне куда-нибудь съездить. Я представлял, как она скажет:
— Да нет, дорогой. Тебе просто нужно сменить обстановку. Не спорь со мной и поезжай куда-нибудь, пусть на месяц. Нет, не проси, я с тобой не поеду. Хотя ты бы, конечно, хотел. Общество тебе нужно мужское. Попробуй уговорить Джорджа и Гарриса. Поверь, такой возбудимый мозг, как твой, временами требует передышки от тягот домашних хлопот. Забудь ненадолго о том, что детям нужны уроки музыки, ботинки, велосипеды, настойка ревеня три раза в день... Забудь, что в жизни есть такие вещи, как кухарки, обойщики, соседские псы, счета от мясника... Отправляйся в какой-нибудь зеленый уголок планеты, где для тебя все ново и необычно, где твой перетрудившийся ум обретет мир и свежесть идей. Поезжай на простор, и дай мне время соскучиться по тебе, поразмыслить о твоей добродетели, о твоем целомудрии. Ведь когда они постоянно рядом, я, по свойственным человеку качествам, могу позабыть о них — подобно тому, как кто-либо, погрязнув в рутине, теряет внимание к благодати солнца и очарованию луны. Поезжай и возвращайся отдохнувший душой и телом, возвращайся человеком светлее и лучше, если только это возможно, чем ты был, уезжая.