Трое
Шрифт:
– Илья!
– истерически громко крикнул Яков.
– Отец меня... избил!
– Совершенно правильно, - я тому делу свидетель!
– заявил Перфишка, ударив себя в грудь.
– Я всё видел, - хоть под присягой скажу!
Лицо у Якова действительно распухло, и верхняя губа вздулась. Он стоял пред товарищем и жалко улыбался, говоря ему:
– Разве можно меня бить?
Илья чувствовал, что не может ни утешать товарища, ни осуждать его.
– За что он тебя?
Яков шевельнул губами, желая
– Пускай поплачет, - хорошо, когда человек плакать умеет... Машутка тоже... Заливается во всю мочь... Кричит - зенки выцарапаю! Я её к Матице отправил...
– Что у него с отцом?
– спросил Илья.
– Вышло очень дико... Дядя твой начал музыку... Вдруг: "Отпусти, говорит, меня в Киев, к угодникам!.." Петруха очень доволен, - надо говорить всю правду - рад он, что Терентий уходит... Не во всяком деле товарищ приятен! Дескать, - иди, да и за меня словечко угодникам замолви... А Яков - "отпусти и меня..."
Перфишка вытаращил глаза, скорчил свирепую рожу и глухим голосом протянул:
– "Что-о?.." - "И меня - к угодникам!.." - "Как так?" - "Хочу, говорит, помолиться за тебя..." Петруха как рявкнет: "Я те помолюсь!" А Яков своё: "Пусти!" Кэ-ек Петруха-то хряснет его в морду! Да ещё, да...
– Я не могу с ним жить!
– закричал Яков.
– Удавлюсь! За что он меня прибил? Я от сердца сказал...
Илье стало тяжко от его криков, он ушёл из подвала, бессильно пожав плечами. Весть о том, что дядя уходит на богомолье, была ему приятна: уйдёт дядя, и он уйдёт из этого дома, снимет себе маленькую комнатку - и заживёт один...
Когда он вошёл к себе, вслед за ним явился Терентий. Лицо у него было радостное, глаза оживились; он, встряхивая горбом, подошёл к Илье и сказал:
– Ну - ухожу я! Господи! Как из темницы на свет божий лезу...
– А ты знаешь - Яков-то пьян напился...
– сухо сказал Илья.
– А-а-а! Нехорошо-о!
– Отец-то его при тебе ведь ударил?
– При мне... А что?
– Что ж, ты не можешь понять, что он с этого и напился?
– сурово спросил Илья.
– Разве с этого? Скажи, пожалуй, а?
Илья ясно видел, что дядю нимало не занимает судьба Якова, и это увеличивало его неприязнь к горбуну. Он никогда не видал Терентия таким радостным, и эта радость, явившаяся пред ним тотчас же вслед за слезами Якова, возбуждала в нём мутное чувство. Он сел под окном, сказав дяде:
– Иди в трактир-то...
– Там - хозяин... Мне поговорить с тобой надо...
– О чём?
Горбун подошёл к нему и таинственно заговорил:
– Я скоро соберусь. Ты останешься тут один и... стало быть... значит...
– Да говори сразу, - сказал Илья.
– Сразу?
– часто мигая глазами, воскликнул Терентий вполголоса.
–
Илья взглянул на него и нехорошо засмеялся.
– Ты что?
– вздрогнув, спросил его дядя.
– Ну, накопил ты денег...
И он особенно отчетливо выговорил слово "накопил".
– Да, так вот...
– не глядя на него, заговорил Терентий.
– Ну, значит... два ста решился я в монастырь дать. Сто - тебе...
– Сто?
– быстро спросил Илья. И тут он открыл, что уже давно в глубине его души жила надежда получить с дяди не сто рублей, а много больше. Ему стало обидно и на себя за свою надежду - нехорошую надежду, он знал это, и на дядю за то, что он так мало даёт ему. Он встал со стула, выпрямился и твёрдо, со злобой сказал дяде:
– Не возьму я твоих краденых денег...
Горбун попятился от него, сел на кровать, - жалкий, бледный. Съёжившись и открыв рот, он смотрел на Илью с тупым страхом в глазах.
– Что смотришь? Не надо мне...
– Господи Исусе!
– хрипло выговорил Терентий.
– Илюша, - ты мне как сын был... Ведь я... для тебя... для твоей судьбы на грех решился... Ты возьми деньги!.. А то не простит мне господь...
– Та-ак!
– насмешливо воскликнул Илья.
– Со счетами в руках к богу-то идёшь?.. И - просил я тебя дедушкины деньги воровать? Какого человека вы ограбили!..
– Илюша! И родить тебя не просил ты...
– смешно Протянув руку к Илье, сказал ему дядя.
– Нет, ты деньги возьми, - Христа ради! Ради души моей спасенья... Господь греха мне не развяжет, коли не возьмёшь...
Он умолял, а губы у него дрожали, а в глазах сверкал испуг. Илья смотрел на него и не мог понять - жалко дядю или нет?
– Ладно! Я возьму...
– сказал он наконец и тотчас вышел вон из комнаты. Решение взять у дяди деньги было неприятно ему; оно унижало его в своих глазах. Зачем ему сто рублей? Что можно сделать с ними? И он подумал, что, если б дядя предложил ему тысячу рублей, - он сразу перестроил бы свою беспокойную, тёмную жизнь на жизнь чистую, которая текла бы вдали от людей, в покойном одиночестве... А что, если спросить у дяди, сколько досталось на его долю денег старого тряпичника? Но эта мысль показалась ему противной...
С того дня, как Илья познакомился с Олимпиадой, ему казалось, что дом Филимонова стал ещё грязнее и тесней. Эта теснота и грязь вызывали у него чувство физического отвращения, как будто тела его касались холодные, скользкие руки. Сегодня это чувство особенно угнетало его, он не мог найти себе места в доме, пошёл к Матице и увидал бабу сидящей у своей широкой постели на стуле. Она взглянула на него и, грозя пальцем, громко прошептала, точно ветер подул:
– Тихо! Спит!..
На постели, свернувшись клубком, спала Маша.