Трое

Горький Максим

– Ну и пусть стараются, - равнодушно сказал Илья.

– Это - конечно. Что нам до них, коли мы за собой никакого греха не знаем?

Илья засмеялся и лёг на постель.

– Теперь они уже перестали... не являются! Только - сам Петруха начал...
– смущённо и робко говорил Терентий.
– Ты бы, Илюша, на квартирку куда-нибудь съехал - нашёл бы себе комнатёнку и жил?.. А то Петруха говорит: "Я, говорит, тёмных людей в своём доме не могу терпеть, я, говорит, гласный человек..."

Илья повернул к дяде лицо, потемневшее от злости, и громко сказал:

– Ежели его лаковая

рожа мила ему, - молчал бы! Так и скажи... Услышу я неуважительное слово обо мне - башку в дресву разобью. Кто я ни есть - не ему, жулику, меня судить. А отсюда я съеду... когда захочу. Хочу пожить с людьми светлыми да праведными...

Горбун испугался гнева Ильи. Он с минуту молчал, сидя на стуле, и, тихонько почёсывая горб, глядел на племянника со страхом. Илья, плотно сжав губы, широко раскрытыми глазами смотрел в потолок. Терентий тщательно ощупал взглядом его кудрявую голову, красивое, серьёзное лицо с маленькими усиками и крутым подбородком, поглядел на его широкую грудь, измерил всё крепкое и стройное тело и тихо заговорил:

– Молодец стал ты!.. В деревне девки за тобой стадами бегали бы... Н-да... Зажил бы ты там хорошо-о! Я бы деньжонок тебе добыл... Открыть бы тебе лавочку да на богатой и жениться!.. И полетит твоя жизнь, как санки под гору.

– А может, я хочу на гору?
– сумрачно сказал Илья.

– А конечно, - на гору!
– быстро подхватил Терентий.
– Ведь это я так сказал - лёгкая, мол, жизнь-то будет. Ну, а пойдёт она в гору.

– А с горы куда?
– спросил Илья.

Горбун взглянул на него и засмеялся дребезжащим смехом. Он снова начал что-то говорить, но Илья уже не слушал его, вспоминая пережитое и думая как всё это ловко и незаметно подбирается в жизни одно к другому, точно нитки в сети. Окружают человека случаи и ведут его, куда хотят, как полиция жулика. Вот - думал он уйти из этого дома, чтобы жить одному, - и сейчас же находится удобный случай. Он с испугом и пристально взглянул на дядю, но в это время раздался стук в дверь, и Терентий вскочил с места.

– Да ну, отпирай, - сердито и громко сказал Илья.

Когда горбун снял крючок, на пороге явился Яков с большой рыжей книгой в руках.

– Илья, идём к Машутке!
– оживлённо сказал он, подходя к постели.

– Что с ней такое?
– быстро спросил Илья.

– С ней? Не знаю... Её дома нет...

– Куда это она по вечерам шляться стала?
– спросил горбун нехорошим голосом.

– Она с Матицей ходит, - сказал Яков.

– Ну, хорошего с ней не выходит, - медленно проговорил Терентий.

Яков схватил Лунёва за рукав и дёргал его.

– Ты что - с цепи сорвался?
– сказал Лунёв.

– Знаешь - а ведь она и есть - чёрная магия, не иначе!
– вполголоса говорил Яков.

– Кто?
– надевая валенки, спросил Илья.

– Эта самая книга... ей-богу! Вот увидишь... идём! Прямо говорю чудеса!
– продолжал Яков, ведя за собой товарища по тёмным сеням.
– Даже страшно читать!.. Ну, только тянет она к себе, как в омут...

Илья чувствовал волнение товарища, слышал, как вздрагивает его голос, а когда они вошли в комнатку сапожника и зажгли в ней огонь, он увидал, что лицо у

Якова бледное, а глаза мутные и довольные, как у пьяного.

– Ты выпил, что ли?
– спросил он, подозрительно приглядываясь к Якову.

– Я? Нет, сегодня ни капли... Я ведь теперь не пью... так разве, для храбрости, когда отец дома, рюмки две-три хвачу! Боюсь отца... Пью только такое, которое не пахнет водкой... Ну, - слушай!

Он с треском уселся на стул, раскрыл книгу, низко наклонился над ней и, водя пальцем по жёлтой от старости толстой бумаге, глухо, вздрагивающим голосом прочитал:

– "Глава третия. О первобытии человеков" - слушай!

Вздохнув, он поднял кверху левую руку, а палец правой передвигая по странице, громко начал читать:

– "Повествуют, что первое человеков бытие - якоже свидетельствует Диодор - у добродетельных мужей", - слышишь?
– у добродетельных!
– "иже о естестве вещей написаша - сугубое бе. Нецыи бо мняху яко не создан мир и нетленен и род человеческий без всякаго бе начала пред веки..."

Яков поднял голову от книги и, потрясая рукою в воздухе, шёпотом сказал:

– Слышишь? Без на-ча-ла!..

– Читай дальше!
– сказал Илья, подозрительно разглядывая старую, переплетённую в кожу книгу. Тогда вновь раздался тихий и восторженный голос Якова:

– "Сего мудрствования - свидетельствующу Цицерону - быша Пифагор Самийский, Архита Терентии, Платон Афинский, Ксенократ, Аристотель Стагиритский и мнози инии перипатетики тоежде мудрствовали глаголюще: что вся еже в вечнем сем мире суть и имуть быти - начала никакого не имяху", видишь? опять без начала! "Но круг некий быти рождающих и рожденных, В нем же коегождо рожденнаго начало купно и конец быти познавается..."

Илья протянул руку и, захлопнув книгу, с усмешкой сказал:

– Брось! Ну её к чёрту... Какие-то немцы мудрили тут - познавается! Ничего невозможно понять...

– Погоди!
– боязливо оглянувшись вокруг, воскликнул Яков и, вытаращив глаза в лицо товарища, тихо спросил: - Ты своё начало знаешь?

– Какое?
– сердито крикнул Илья.

– Не кричи... Возьмём душу. С душой человек рождается, а?

– Ну?

– Стало быть, должен он знать - откуда явился и как? Душа, сказано, бессмертна - она всегда была... ага? Не то надо знать, как ты родился, а как понял, что живёшь? Родился ты живой, - ну, а когда жив стал? В утробе матерней? Хорошо! А почему ты не помнишь не только того, как до родов жил, и опосля, лет до пяти, ничего не знаешь? И если душа, - то где она в тебя входит? Ну-ка?

Глаза Якова горели торжеством, его лицо освещала улыбка удовольствия, и с радостью, странной для Ильи, он вскричал:

– Вот те и душа!

– Дурак!
– строго взглянув на него, сказал Илья.
– Чему радуешься?

– Да - я не радуюсь, а просто так...

– То-то, просто! Не в том дело, отчего я жив, а - как мне жить?. Как жить, чтобы всё было чисто, чтобы меня никто не задевал и сам я никого не трогал? Вот найди мне книгу, где бы это объяснялось...

Яков сидел, понуря задумчиво голову. Его радостное возбуждение погасло, не найдя отклика. И, помолчав, он сказал в ответ товарищу: