Трое

Горький Максим

Илья дрожал от страха, но не мог уйти, глядя, как бессильно мотавшаяся в воздухе чёрная, сухая рука Еремея грозит крючковатым пальцем.

– Гляди - богово!.. Не моги!..

Потом дед весь подобрался и - вдруг сел на своём ложе. Белая борода его трепетала, как крыло летящего голубя. Он протянул руки вперёд и, сильно толкнув ими кого-то, свалился на пол.

Илья, взвизгнув, бросился вон. В ушах у него шипело, преследуя его:

"Кш... кш..."

Мальчик вбежал в трактир и, задыхаясь, крикнул:

–

Помер...

Терентий охнул, затопал ногами на одном месте и стал судорожно оправлять рубаху, глядя на Петруху, стоявшего за буфетом.

– Ну что ж?
– перекрестясь, строго сказал буфетчик.
– Царство небесное! Хороший был старичок, между прочим... Пойду... погляжу... Илья, ты побудь здесь, - понадобится что, прибеги за мной, - слышишь? Яков, постой за буфетом...

Петруха пошёл, не торопясь, громко стукая каблуками... Мальчики слышали, как за дверями он сказал горбуну:

– Иди, иди, - дурья голова!..

Илья был сильно испуган, но испуг не мешал ему замечать всё, что творилось вокруг.

– Ты видел, как он помирал?
– спросил Яков из-за стойки.

Илья посмотрел на него и ответил вопросом:

– А зачем они пошли туда?..

– Смотреть!.. Ты же их позвал!..

Илья крепко закрыл глаза, говоря:

– Как он его толкал!..

– Кого?
– любопытно вытянув голову, спросил Яков.

– Чёрта!
– ответил Илья не сразу.

– Ты видел чёрта?
– подбегая к нему, тихо крикнул Яков. Но товарищ его снова закрыл глаза, не отвечая.

– Испугался?
– дёргая его за рукав, спрашивал Яков.

– Погоди!
– вдруг сказал Илья.
– Я... выбегу на минуту... Ты отцу не говори, - ладно?

Подгоняемый своей догадкой, он через несколько секунд был в подвале, бесшумно, как мышонок, подкрался к щели в двери и вновь прильнул к ней. Дед был ещё жив, - хрипел... тело его валялось на полу у ног двух чёрных фигур.

Во мгле они обе сливались в одну - большую, уродливую. Илья разглядел, что дядя, стоя на коленях у ложа старика, торопливо зашивает подушку. Был ясно слышен шорох нитки, продёргиваемой сквозь материю. Петруха, стоя сзади Терентия, наклонясь над ним, шептал:

– Скорее... Говорил я тебе - держи наготове иглу с ниткой... Так нет, вздевать пришлось... Эх ты!

Шёпот Петрухи, вздохи умирающего, шорох нитки и жалобный звук воды, стекавшей в яму пред окном, - все эти звуки сливались в глухой шум, от него сознание мальчика помутилось. Он тихо откачнулся от стены и пошёл вон из подвала. Большое чёрное пятно вертелось колесом перед его глазами и шипело. Идя по лестнице, он крепко цеплялся руками за перила, с трудом поднимал ноги, а дойдя до двери, встал и тихо заплакал. Пред ним вертелся Яков, что-то говорил ему. Потом его толкнули в спину и раздался голос Перфишки:

– Кто - кого? Чем - почему? Помер? Ах, - ч-чёрт!..
–

И, вновь толкнув Илью, сапожник побежал по лестнице так, что она затрещала под ударами его ног. Но внизу он громко и жалобно вскричал:

– Э-эхма-а!

Илья слышал, что по лестнице идут дядя, Петруха, ему не хотелось плакать при них, но он не мог сдержать своих слёз.

– Ах ты!..
– восклицал Перфишка.
– Так вы были уж там?

Терентий прошёл мимо племянника, не взглянув на него, а Петруха, положив руку на плечо Ильи, сказал:

– Плачешь? Это хорошо... Значит, ты паренёк благодарный и содеянное тебе добро можешь понимать. Старик был тебе ба-альшим благодетелем!..

И, легонько оттолкнув Илью в сторону, добавил:

– Но, между прочим, в дверях не стой...

Илья вытер лицо рукавом рубахи и посмотрел на всех. Петруха уже стоял за буфетом, встряхивая кудрями. Пред ним стоял Перфишка и лукаво ухмылялся. Но лицо у него, несмотря на улыбку, было такое, как будто он только что проиграл в орлянку последний свой пятак.

– Ну-с, чего тебе, Перфил?
– поводя бровями, строго спросил Петруха.

– Могарыча не будет?
– сказал Перфишка.

– По какому такому случаю?
– медленно и строго спросил буфетчик.

– Эхма!
– вскричал сапожник, притопнув ногой по полу.
– И рот широк, да не мне пирог! Так тому и быть! Одно слово - желаю здравствовать вам, Пётр Якимыч!

– Что ты мелешь?
– миролюбиво спросил Петруха.

– Так я, - от простоты сердца!

– Стало быть, поднести тебе стаканчик, - к этому ты клонил? Хе-хе!

– Ха, ха, ха!
– раскатился по трактиру звонкий смех сапожника.

Илья качнул головой, словно вытряхивая из неё что-то, и ушёл.

Он лёг спать не у себя в каморке, а в трактире, под столом, на котором Терентий мыл посуду. Горбун уложил племянничка, а сам начал вытирать столы. На стойке горела лампа, освещая бока пузатых чайников и бутылки в шкафу. В трактире было темно, в окна стучал мелкий дождь, толкался ветер... Терентий, похожий на огромного ежа, двигал столами и вздыхал. Когда он подходил близко к лампе, от него на пол ложилась густая тень, - Илье казалось, что это ползёт душа дедушки Еремея и шипит на дядю:

"Кш... кшш!.."

Мальчику было холодно и страшно. Душила сырость, - была суббота, пол только что вымыли, от него пахло гнилью. Ему хотелось попросить, чтобы дядя скорее лёг под стол, рядом с ним, но тяжёлое, нехорошее чувство мешало ему говорить с дядей. Воображение рисовало сутулую фигуру деда Еремея с его белой бородой, в памяти звучал ласковый скрипучий голос:

"Господь меру знает... Ничего-о!.."

– Ложился бы ты!
– не вытерпев, сказал Илья жалобным голосом.

Горбун вздрогнул и замер. Потом тихо, робко ответил: