Тролли в городе
Шрифт:
– Это ты сейчас говоришь, – возразил Ленин, – а вот поглядим, как ты запоешь, когда на самом деле увидишь перед собой покойника.
Он, кажется, обиделся и забрался на верхнюю полку. И даже не сказал «спокойной ночи».
Можете мне не верить, но я обожаю ранние пробуждения. Когда ты еще плаваешь в каком-нибудь видении, и вдруг Адольф мягко трясет тебя за плечо и ласковым голосом тихо говорит тебе в ухо:
– Вставай, Lise, мы подъезжаем к станции.
Вот тут-то и случаются самые сладкие потягушеньки. Адольф помогает мне одеться,
В голове от недосыпания все кружится, тело бьет легкий озноб. И скоро уже новый город, таинственный, как коробка с подарками. От того, что я одной ногой еще стою в стране сновидений, город этот представляется гораздо чудеснее, чем он есть на самом деле.
– Товарищ Берия, помогите снять чемодан, – просит отец.
Берия повыше ростом, чем отец. Он лезет на третью полку и стаскивает огромный, похожий на сундук чемодан с реквизитом. Потом вдруг застывает – ноги враскорячку на нижних полках, чемодан в левой руке, правая вцепилась в край верхней полки, на которой все еще спит Ленин.
– Прими чемодан, – говорит Берия моему отцу.
Адольф ухватил чемодан и даже покривился: все-таки груз для него тяжеловат. У Адольфа слабые запястья. Он сам на это иногда жалуется. Хотя разбить нос нахальному Дмитричу сумел.
– Эй, Ильич, слышь, – говорит Берия, касаясь Ленина. – Подъезжаем, слышь, Ленин. «Встаньте, Ленин, объясните Горбачеву!» Вставай, проклятьем заклейменный!..
Ленин деревянно перекатывается на спину. И продолжает молчать.
Берия вдруг кулем падает на нижнюю полку. Его трясет.
Я подхожу к нему, сажусь перед ним на корточки. Его очки скачут на носу, за очками прыгают глаза.
– Ты чего? – спрашиваю я.
– Уйди… муха… – отвечает он тихо. – Вообще выйди из купе.
Я выхожу, очень послушная и благопристойная. У меня есть свой маленький чемоданчик, там пара платьев, запасные туфельки и две куклы, их зовут Аракуана и Тамара.
Дверь купе закрыта неплотно, поэтому я все слышу.
– Адольф, это… – говорит Берия. – Слушай, но ведь так не бывает…
– Что случилось? – тихо спрашивает отец.
Берия, очевидно, кивает на верхнюю полку.
– Преставился, – произносит он важным, немного злодейским шепотом.
Мой отец заглядывает наверх. Берия шумно сопит внизу – по всей видимости, в бесполезной надежде, что Адольф сейчас скажет, мол, все в порядке и Берия просто паникер. Но отец спускается вниз очень серьезный. Он выглядывает в щель и видит меня.
– Lise, – обращается он ко мне, – иди сейчас в соседний вагон, в первое купе, и скажи Годунову, чтобы заглянул к нам. Немедленно.
– А говорить ему, что Ленин преставился? – уточнила я.
– Нет, – совершенно спокойно ответил Адольф. – Ничего такого ты ему не говори,
Я кивнула.
– Зря соплячку отправил, – пробурчал Берия. – Напутает или брякнет чего-нибудь лишнего.
– Моя дочь ничего не напутает, и она вовсе не соплячка, – ответил Адольф. – А еще раз услышу нечто подобное – и узнаешь, как «арбайт махт фрай».
– Интересно как? – буркнул Берия.
– Узнаешь, – пригрозил Адольф. Он умел быть очень убедительным.
Это потому, что Адольф был в те годы более настоящим, нежели Берия.
Годунов играл в карты с каким-то холеным военным. Я никогда не видела, чтобы военные были такими холеными. Они пили коньяк. Все выглядело, как в фильме про Штирлица, и оттого немного напоминало пародию.
Завидев меня, Годунов вскричал:
– Кажется, мне пора! Вот уж и гонца за мной прислали, чтобы станция меня не миновала.
– Что ж, Борис Иванович, – любезно произнес военный, чуть приподнимаясь и пожимая ему руку, – приятно было познакомиться. Благодарю за коньяк.
Годунов выпорхнул из купе. Вещей при нем не было – он все свое складывал в сундук с реквизитом, который таскали отец и Берия.
– Что случилось, Лиза? – спросил он, нагибаясь к моему уху. – Что Адольф волну гонит? До станции еще минут пятнадцать.
Я прошептала:
– Ленин преставился.
Годунов вздрогнул и отпрянул.
– Преставился? С чего ты взяла?
Я почему-то решила, что он спрашивает, откуда я взяла такое странное слово, и ответила:
– Так Берия говорит.
Годунов выпрямился, взял меня за руку, больно стиснул мне пальцы и потащил в соседний вагон.
Он ворвался в купе, даже не позволив мне войти (по правде говоря, он просто отшвырнул меня к окну в коридоре). Дверь купе болталась неприкаянно. Вагон раскачивало на последнем перегоне перед городом.
– Что тут у нас? – спросил Годунов резко.
Берия всхлипнул и вышел из купе. Он посмотрел на меня враждебно и отошел в сторону.
Потом выглянул Адольф.
– Lise, – сказал он немного рассеянно, – сейчас будет станция. Ты выходи с Лаврентием Павловичем. Никуда не ходи, жди меня прямо на платформе.
А Берии он сказал:
– Баба!
Я совершенно не помню название городка, где мы очутились. На станции росли бархатцы и кладбищенские анютины глазки. Газончики выглядели весьма отважно, защищенные от огромного рокочущего мира лишь низенькой оградкой из поставленных наискось кирпичей.
Берия ходил взад-вперед мимо сундука с реквизитом и тискал за спиной руки, а я аккуратно стояла возле газончика и держала свой маленький чемодан.
Наконец из вагона показались Адольф и Годунов. Они несли длинный сверток, в полумраке похожий на каноэ. Годунов кивнул проводнику, торчавшему из дверей вагона, и поезд почти сразу же тронулся – как будто это Годунов своим кивком дал ему позволение уезжать.