Тронуло
Шрифт:
– Как же он тебя тронул?
– полюбопытствовал собеседник старика.
– А вот... Спросил я себе прибор и хочу, это, чай пить. Вынул из мешочка чай, сахар, сухарик был у меня сдобный, - в Саратове купил, апельсина кусочек. Вот, это, я налил чаю на блюдце, помакиваю сухарик и грызу себе тихо, смирно. Только он шасть в каюту, садится супротив меня и со смешком этак смотрит. Ангорном этот, длинный, с ним едет. Пассажиры привыкли уж, видят - будет потеха, поднимают башки, смотрят. Пассажиры всё прощелыга народ, студентишки и разные этакие баре, из голодающих... Которые с куска на кусок живут...
– Ну, ну, - поторопил старика его слушатель.
Старик сделал паузу, вздохнул, плюнул, аккуратно растёр ногой плевок, почесал спину о синку дивана, ещё раз вздохнул и начал, уже спокойный и ровный:
– Ну, вот он, оленинский-то барин, подпёрся, это, локтями на стол, оглядел публику и начинат: "Смотрите, говорит, господа, на его степенство Ивана Петровича Зверева и учитесь грошу цену знать. Вот, говорит, вам русский человек во всей его красоте, и такой, говорит, человек, который, значит, на смену нам, дворянам, пришёл. Владает, говорит, он сотнями тысяч денег, пароходы у него и баржи, мельницы и земли... дерёт, говорит, он с живого человека шкуру... и всё такое... и до сей, говорит, он поры, честные господа, порядочно жрать не выучился. Извольте, говорит, посмотреть, как он на свои сотни тысяч питается. По питанию его - голубь он, воробушек, малая птица, а аппетит у него - всё ж таки волчий... Как, говорит, это понимать? На что, говорит, он живых людей до нищенской сумы объедает, ежели он сам так мало и так скверно ест?"
Голос старика всё понижался и опустился до шёпота.
– Потом ко мне он... "Иван Петров! Пожалей, говорит, себя и Россию, закажи себе котлету за два двугривенных... А то ты, говорит, с голоду подохнешь, этак-то питаючись! А ведь тебе нужно беречь себя, потому ты, говорит, купец - первейшее по нынешним временам лицо в жизни... Поучись же ты, как порядочному человеку есть надо!" И пошёл, и пошёл. Хохот! Ржут все - как лошади. Меня аж лихоманка бьёт... Покрыл я, это, стакан на блюдечко и говорю: "Проесть деньги, барин, не трудно, мол, а ты вот накопи их, попробуй..." А он мне: "А для чего их копить?" - "Именье, мол, может оправдать, а то банк-то скушает его у тебя..." Воззрился, это, он на меня за такие мои слова зверем, а я картуз надел да и был таков... Вот и теперь всё грохочут - рассказывает он им про меня. Как да что... Охальник...
Старик сделал паузу и нервно погладил свои бока руками.
– Да, - сказал, улыбаясь, его собеседник, - насчёт еды они точно - что мастера... Умеют это...
– Нет, погоди!
– воскликнул старик, - а рази мы им в этом уступаем? Да ежели я захочу...
– У нас пища тяжёлая, - перебил его собеседник.
– Тяжёлая? Кто мне может помешать на мой капитал есть, ежели я захочу её, лёгкую пищу? Вот пойду в буфет и скажу - давай мне всего на четвертной билет! Весь стол уставлю пищей... и не есть я её буду, а влезу на стол и буду по ней ногами ходить! Всё испорчу - посуду, салфетки, и за всё чистыми деньгами заплачу! Как он, острожник, может говорить, что я, православный человек, не умею есть?
– А ты не так сделал - надо было ему по другому нос-то утереть, посоветовал старику его слушатель.
– Надо было сейчас заказать самое дорогое...
– Поди!
– махнул рукой тот.
– Тоже сказал! На смех ему, что ли, я дался?
Он замолчал, вздыхая и возмущённо теребя свою бороду. Вдали, по реке, вдруг вспыхнул нестройный ряд огней.
– Пристань...
– Нет, я думаю теперь - чего они кичатся, чего форсят? Исхиз ведь народ, а всё нос держит к небу. Житья им нет, - прямо петля - дело, - а они хоть бы что! Смеются... Везде, где ни послушай, - швах барские дела, - а баре всё живут с весёлым духом. Какая тому причина?
– Не думают про завтрашний день...
– Разве что...
– А то как? Мы за рублём-то целый день гоняемся, гоняемся - глотку перехватывает с устатку, все жилы в работе...
– А они - не так... Они, это верно, они - птицами живут.
Собеседники замолчали...
Огни впереди разгорались всё ярче, и во тьме были видны постройки, баржи у берега, лодки...
– Иван Петрович! А не поужинать ли нам?
Старик, смотревший по направлению к пристани, живо обернулся и сухо спросил собеседника:
– То есть как это?
Тот засмеялся.
– Не бойся, не по-ихнему... Мы по-свойски, по-русски. Уху спросим, телятины, а то поросёнка холодного... а? Ещё чего-нибудь...
– Давай... Только не тово... не этово... не тут, - он кивнул головой на рубку, - мы давай в третий класс сойдём...
– Ну, ин так. А тронул он тебя, Оленин-то?
– Ещё бы! Есть, говорит, не умеешь... а? Есть! Да понимает ли он, что я даже его самого могу съесть за эти самые насмешки? Мне Варзкин кумом приходится, а у него есть закладная на оленинскую рощу да на весь куртумский участок. Вот я скажу Варзкину - прижми! давни! Оленинского барина! До слезы его дави... Он сичас рраз?! Что ты тогда есть будешь, барин? Совсем тебе нечего будет есть, хоша ты на это дело мастер...
– Плюнь на него... Не сердись... Наше будет наше, а ихо будет ихо... добродушно усмехаясь, сказал собеседник старика.
– И ихо будет наше...
– твёрдо и сурово сказал старик...
Они встали и пошли. Старик шёл своей крадущейся, хищной, бесшумной походкой, его собеседник стучал по террасе кожаными калошами, скрипел, харкал, сморкался и вообще создавал вокруг себя какой-то разнообразно нелепый шум...
Пароход пошёл тише... На берегу, на тёмном фоне зелени вётел, обрисовалась белая церковь. Её колокольня возвышалась высоко в облачное небо, и с неё слетали печальные звуки ударов в сторожевой колокол. Где-то играли на гармонике... Борт парохода ударился о пристань, раздался жалобный скрип дерева. Под колёсами глухо бурлила вода.
ПРИМЕЧАНИЯ
Впервые напечатано в газете "Нижегородский листок", 1896, номер 136, 19 мая.
В собрания сочинений не включалось.
Печатается по тексту газеты "Нижегородский листок".