Троя
Шрифт:
Пентесилея принимала поклонение как должное.
Деифоб, сын Приама, брат Гектора и почившего Париса, известный целому свету в качестве будущего супруга Елены, встречал амазонок у стен Парисова дворца, где в настоящее время пребывал Приам. Видный мужчина крепкого телосложения, в сияющих доспехах и алом плаще, в золотом шлеме с пышным хвостом, он неподвижно стоял, скрестив на груди руки. Потом, салютуя гостье, воздел одну ладонь.
За его спиной строго навытяжку замерли пятнадцать человек из личной царской охраны.
— Добро пожаловать, Пентесилея, дочь Ареса и царица амазонок! —
Пентесилея легко соскочила с огромного боевого коня (двигалась она, невзирая на тяжесть доспехов и блистающего шлема, с подкупающей грацией) и крепко, по-дружески, обеими руками пожала собрату-воину предплечье.
— Благодарю тебя, отпрыск Приама, стяжавший славу в тысячах поединков. Я и мои спутницы от души соболезнуем вашему горю, страданиям вашего отца и всего народа священной Трои, утратившей Париса, весть о кончине которого долетела до нас два дня назад, и принимаем ваше великодушное приглашение. Но прежде чем ступить на порог дворца, где с недавних пор восседает на престоле Приам, скажу, что вовсе не помышляю сражаться с вами против бессмертных. Мы прибыли, чтобы раз и навсегда завершить эту безумную богоборческую битву.
Деифоб, чьи глаза и в обычное время отличались нездоровой округлостью, буквально выпучился на гостью.
— И как же ты намерена исполнить задуманное, царица Пентесилея?
— Об этом я и собираюсь потолковать, а потом сделать. Веди же меня, благородный друг, нам с твоим отцом нужно кое-что обсудить.
Как объяснил брат Гектора новоприбывшим, царственный Приам переселился в крыло более скромного дворца Париса лишь потому, что восемь месяцев назад, в первый же день войны, боги сровняли с землей его собственный, похоронив под обломками супругу царя и повелительницу города Гекубу.
— Амазонки разделяют с вами и это страшное горе, — промолвила Пентесилея. — Плач о смерти великой царицы достиг даже наших далеких, покрытых зелеными холмами островов.
В главной зале Деифоб замялся и нервно прокашлялся.
— Кстати о далеких островах. Скажи, любимица Ареса, как случилось, что вы пережили ярость богов? Город полон крылатых слухов, будто бы Агамемнон, отплывший в этом месяце на родину, не встретил на греческих островах ни единой души. Даже храбрые защитники Илиона содрогнулись при мысли о том, что олимпийцы истребили всех людей на земле, кроме нас и аргивян. Как же вышло, что ты и твой род уцелели?
— Мы вовсе не уцелели, — бесстрастно проронила гостья. — Боюсь, края амазонок так же пусты, как и земли, которые мы проезжали по дороге сюда. Богиня Афина сохранила только нас, и то ради великого поручения. Мы должны передать нечто очень важное от ее имени жителям Трои.
— Умоляю, поведай
Пентесилея покачала головой.
— Послание предназначено для ушей Приама.
Тут как по заказу запели трубы, занавес раздался, и в залу, опираясь на руку охранника, медленно вошел царь.
В последний раз амазонка встречала его, когда с полусотней отважных спутниц прорвалась сквозь ахейскую армию в город, чтобы ободрить троянцев и предложить себя в качестве боевых союзников. Приам отвечал, что в помощи пока нет нужды, но все же осыпал воительниц золотом и прочими дарами. С тех пор минуло меньше года. Но сегодня, увидев Отца Илиона, Пентесилея лишилась дара речи.
Казалось, почтенный муж состарился лет на двадцать. Прежняя бурлящая сила оставила его. Всегда прямая спина согнулась под невидимым бременем. Добрую четверть века эти щеки пылали огнем от возбуждения и вина; ничто не менялось с того далекого дня, когда маленькие девочки — Пентесилея и ее сестра Ипполита — подглядывали через щель в занавесках тронного зала за пиром, устроенным их матерью в честь троянских гостей. И вот эти самые щеки запали, как будто их обладатель разом утратил все зубы. Всклокоченные борода и волосы являли взорам не благородную проседь, но печальную, мертвенную белизну. Слезящиеся глаза рассеянно смотрели в пустоту.
Старец почти рухнул на золотой, украшенный лазуритом трон.
— Приветствую тебя, Приам, сын Лаомедона, досточтимый правитель из рода славных дарданцев, отец доблестного Гектора, несчастного Париса и великодушного Деифоба, — начала амазонка, опускаясь на закованное в латы колено. Ее девический, мелодичный голос звенел с такой силой, что по стенам просторного чертога прокатилось эхо. — Я, Пентесилея, возможно, последняя царица амазонок, и двенадцать моих меднолатных воительниц приносим тебе хвалу, соболезнования, дары и наши копья.
— Нет более драгоценного дара, чем ваша верность и слова утешения, милая Пентесилея.
— Кроме того, я привезла послание Афины Паллады, которое положит конец войне с бессмертными.
Правитель изумленно вскинулся. Кое-кто в свите ахнул.
— Возлюбленная дочь, Афина Паллада всегда ненавидела Илион. Она и прежде плела коварные сети, замышляя руками аргивян разрушить неприступные стены Трои. Нынче богиня и вовсе стала нашим заклятым врагом. Они с Афродитой пролили кровь сынишки моего Гектора — Астианакса, будущего владыки города, объявив, будто мы и наши дети — всего лишь приношения на алтарях Олимпа. Кровавые жертвы, не более того. О мире не может быть и речи, доколе одна из наших рас не исчезнет с лица земли.
Не вставая с колена, Пентесилея горделиво подняла голову. Синие глаза сверкнули вызовом.
— Обвинения против богинь напрасны. Вся эта война — чья-то пустая выдумка. Бессмертные защитники Илиона, в том числе и верховный Зевс, желают, как и прежде, опекать и поддерживать вас. Даже светлоокая дева Паллада перешла на сторону Трои по причине подлого вероломства ахейцев и в особенности Ахилла, который очернил ее доброе имя, приписав Афине убийство своего друга Патрокла.
— Значит, олимпийцы предлагают условия мира? — почти умоляющим шепотом вымолвил Приам.