Троя
Шрифт:
— А что же боги? — вопрошает Гектор.
— Яростно бьются между собой, — отвечает Деифоб. — Совсем как прежде… Когда мы еще не сражались с ними.
— И сколько их тут? — осведомляется Приамид.
— Афина и Гера — главные союзники и покровители ахейцев. Кроме того, этой ночью на бранном поле видели Посейдона, Аида и еще дюжину разгневанных бессмертных: они понукали ахейские орды, осыпая город яркими стрелами молний.
Старый Приам прочищает горло.
— Тогда почему наши стены еще стоят, сын мой?
Деифоб ухмыляется.
— Все как прежде, отец: на
— Афродита? — Голос Гектора звучит как удар ледяного клинка о мрамор. Ведь речь зашла о богине, убившей, по рассказу Андромахи, единственное дитя царского сына. Той, что скрепила невинной кровью союз двух самых могущественных героев в истории, положив начало войне между людьми и бессмертными.
— Да. Улыбколюбивая вместе с другими бьется на нашей стороне, она столь же благоволит к Илиону, как и раньше. И клянется, что не убивала любезного всем горожанам юного Астианакса, иначе именуемого Скамандрием.
Губы Гектора белеют, словно мел.
— Дальше, — изрекает он.
Деифоб набирает в грудь воздуха. Елена осматривается по сторонам. Вокруг десятки побледневших, напряженных лиц и взволнованных взоров.
— Агамемнон, его войска и бессмертные покровители перегруппируются у многовесельных судов, — осмелев, продолжает полководец. — Ночью они достаточно близко подошли к Илиону, чтобы поставить осадные лестницы и отправить немало храбрых сынов Трои в обитель Аида. Однако они поспешили, не успели как следует подготовиться, ведь львиная доля ахейцев тоже не успела покинуть небесную Дыру. Под предводительством Ареса и с помощью сребролукого Аполлона мы отбросили неприятеля за Лесной Утес, а потом загнали врага за его же рвы и покинутые укрепления моравеков.
Долгое время над залом висит мертвая тишина. Приамид восседает, потупив очи; кажется, он погружен в нелегкие раздумья. В начищенном шлеме, сияющем на изгибе престольного подлокотника, отражаются лица, полные ожидания.
Поднявшись, Гектор медленно подходит к докладчику, стискивает на миг его плечо и обращается к царю:
— О благородный Приам и любезный отец, дражайший среди моих братьев Деифоб защитил милую сердцу отчизну, покуда я прохлаждался в чертогах, точно старая баба, унывая сердцем о том, чего не вернуть. И вот я молю о прощении, прошу оказать мне честь и позволить вернуться в ряды заступников города.
В слезящихся глазах старика впервые теплятся слабые отблески жизни.
— Сын мой, готов ли ты забыть раздоры с богами, что подвизаются за Трою?
— Враг Илиона — мой враг, — ответствует Гектор. — Мой союзник — тот, кто громит неприятелей священного Илиона.
Но царь не успокаивается:
— И ты будешь биться бок о бок с Афродитой? Называть боевыми товарищами тех, против кого сражался несколько месяцев? Убивать тех самых аргивян, которых учился считать своими друзьями?
— Враг Илиона — мой враг, — твердо повторяет безутешный отец Астианакса и надевает на голову блистающий шлем. Сквозь круглые дыры его глаза полыхают
Приам поднимается с трона, прижимает к себе любимого сына и с невыразимой нежностью касается губами его щеки.
— Веди же наши войска к победе, благородный Гектор.
Герой поворачивается, на секунду сжимает предплечье брата, потом возвышает голос, обращаясь ко всем собравшимся, изнуренным битвой военачальникам и их ратоборцам:
— Настала пора обрушить на неприятеля пламя нашего гнева. Наполним же долину звучными криками, все дружно! Громовержец Кронид назначил троянцам стяжать победу, и будет нам сей день слаще самой жизни! Ибо ныне мы возьмем корабли данайцев, предадим черной гибели Агамемнона и положим конец этой войне!
В наступившей тишине под сводами потолка перекатывается долгое эхо. И вдруг огромная зала взрывается ревом. Елена вздрагивает и в испуге отступает за спину Кассандры; та скалится, словно мертвец, от уха до уха.
Зала пустеет, как если бы людей унесло волной их собственного крика — крика, который не утихает, но возрождается и даже набирает мощь после того, как Гектор выходит из бывшего дворца Париса под ликование тысяч людей, ожидавших его снаружи.
— Оно возвращается. — Страшный оскал Кассандры будто примерз к лицу. — Наше прежнее грядущее возрождается на крови.
— Заткнись ты, — шипит Елена.
— Вставай, Ада! Вставай!
Отбросив туринскую пелену, молодая женщина села в кровати. Эмма трясла подругу за плечи. Та поглядела на запястье, сверилась с напульсной функцией: было едва за полночь.
Снаружи доносились крики, визг, сухо потрескивали винтовки, свистели тетивы арбалетов, гулко стучали болты. О стену особняка ударилось нечто тяжелое; секунду спустя в соседней комнате взорвалось окно. За стеклами бушевал огонь.
Ада вскочила с постели (оказывается, будущая мать даже не разувалась), расправила помятую тунику и ринулась вслед за Эммой. Коридор содрогался от топота бесчисленных ног. Вооруженные колонисты спешили занять условленные позиции.
У подножия лестницы супругу Хармана поджидал Петир.
— Они прорвались через западные укрепления. У нас много погибших. Войниксы уже рядом.
35
За порогом Ардис-холла царили смятение, мрак, ужас и гибель.
Когда Петир и Ада выбежали через парадный выход на южную лужайку, женщина различила в кромешной мгле одни лишь языки факелов на частоколе да смутные очертания людей, которые мчались к особняку, и чуть не оглохла от воплей.
Но вот перед ней возник крепко сложенный бородач, один из первых мужчин, явившихся в Ардис послушать уроки Одиссея. В руках у Ремана был арбалет, оставшийся без единого болта.
— Войниксы прорвались через северную стену! Триста или четыреста сразу, вместе, одновременно …
— Триста — четыреста? — прошептала Ада.
Минувшей ночью, во время самого страшного сражения, колонисты насчитали не более полутора сотен чудовищ по всему четырехугольному периметру.