Троя
Шрифт:
Мужчина вдруг улыбнулся. Конечно, Мойра достала его своими шуточками для посвященных и туманными намеками, но теперь он хотя бы понял, откуда взялось обращение «мой юный Прометей». По Гесиоду, [101] это имя означало «промыслитель», «дальновидный», а сам герой у Эсхила, Шелли и прочих великих поэтов являл собой титана-революционера, который похитил у богов очень важные знания — иными словами, огонь — и отдал его пресмыкающимся кратковечным, возвысив их почти до уровня богов. Почти.
101
Гесиод (VIII–VII вв.
— Так вот почему вы оставили нас без функций, — вслух подумал Харман.
— Что?
Путник перевел взгляд на постженщину, шагавшую рядом с ним в густеющих сумерках.
— Вы не хотели, чтобы мы стали богами. Потому и не активировали наши функции.
— Разумеется.
— И тем не менее все «посты», кроме тебя, решили переметнуться в другой мир или другое измерение и поиграть в олимпийцев.
— А как же иначе.
Мужчина все понял. Первая и главная потребность любого божества — не допустить существования себе подобных. Разобравшись с этим вопросом, он вновь предался раздумьям.
Мышление Хармана переменилось после хрустального чертога. Если прежде оно сосредоточивалось на предметах, людях и чувствах, то теперь стало более образным, превратившись в затейливый танец метафор, метонимий, синекдох и сложной иронии. После того как мириады фактов — имена, вещи, карты — уютно расположились в клетках тела, фокус ума переместился на связи, оттенки, нюансы, познавательную сторону окружающего мира. Эмоции никуда не исчезли, но там, где раньше они ревели как большой буйный бас, заглушающий весь оркестр, — там нынче нежно пела пронзительная скрипка.
«Слишком сумрачное сравнение для столь суетной сошки. — Харман усмехнулся над собственной самонадеянностью. — И жутко навязчивая аллитерация для перепуганной дырки в заднице».
И все же вопреки этому самоуничижению он осознавал, что обрел новый взгляд на мир — на людей, места, предметы, чувства и самого себя, — причем того рода, какой приходит лишь вместе с подлинным самопознанием, зрелостью, умением распознавать иронию, метонимию, метафоры и синекдохи не в одном лишь языке, но и в логическом устройстве вселенной.
Если бы только вернуться к своим, добраться пусть не до Ардиса, а до любого анклава, населенного людьми, — род человеческий навсегда бы переменился. Конечно, мужчина не станет навязывать своих знаний насильно, однако, учитывая гибель, грозящую его современникам в этом постпостмодернистском мире от нашествия войниксов, калибано и гигантского тысячерукого мозга — духовного упыря, вряд ли кто-нибудь слишком рьяно станет отвергать необычные силы и таланты, дающие надежду выжить.
«Но принесут ли они людям пользу, если судить в масштабах истории?» — задумался Харман.
Вместо ответа в голове прозвучал отчетливый возглас дзен-мастера, получившего дурацкий вопрос от служителя: «Му!», что в приблизительном переводе означало: «Уж лучше помалкивай, дубина!» За этим односложным выкриком обычно следовало не менее энергичное:
«Му. Здесь никому нет дела до „исторических масштабов“ — это решать нашим детям и внукам. А прямо сейчас, когда всему, буквально всему на свете положен близкий предел, и мыслить приходится краткими отрезками времени».
К тому же опасность погибнуть от руки горбатого безголового чудища и оказаться выпотрошенным, как пойманная рыба, чрезвычайно повышает способности к усвоению нового. Если б только восстановить утраченные функции… (Харман уже понимал, отчего это поисковая, дальняя, ближняя и всеобщая сети, а также «глотание» перестали действовать: некто на кольцах отключил все передатчики заодно с факс-машинами.)
Нет, в самом деле, вот бы их восстановить!..
Но как это сделать?
И снова мужчина вернулся к раздумьям о полете на орбиту.
Для начала неплохо бы знать, кто, кроме Сикораксы, ожидает его там, на небе, и что у них там за оружие. Миллионы страниц, усвоенных в хрустальном чертоге, ни словом не обмолвились по поводу столь ключевого вопроса.
— Почему бы тебе или Просперо не квитировать меня сразу на кольца?
Харман обернулся к своей спутнице и едва различил ее лицо в угасающих отблесках позднего вечера.
— Мы предпочли бы этого не делать, — издевательским тоном а-ля Бартлеби сказала Мойра. [102]
102
Автор намекает на новеллу Германа Мелвилла «Писец Бартлеби: уолл-стритская история» (1853), заглавного героя которой постигает недуг, на поверку оказавшийся неизлечимой апатией, и вот он сидит сложа руки в уолл-стритской конторе, повторяя: «Я предпочел бы этого не делать».
Мужчина с тоской подумал о подводном ружье в рюкзаке. Что, если наставить дуло на эту двойницу Сейви и скорчить самую серьезную, устрашающую, самую искреннюю гримасу (ведь «посты» обладают особой функцией распознавания человеческих чувств и намерений) — убедят ли Мойру подобные доводы немедленно квант-телепортироваться с ним в Ардис или на кольца?
Ну разумеется, нет. Она бы никогда не дала попутчику оружие, которое можно направить против нее же. Или же дала, но приняла бы какие-то меры предосторожности. Скорее всего пусковой механизм подчиняется мысленным приказам постженщины; для этого достаточно простой и безотказной встроенной схемы, воспринимающей мозговые волны.
— Не понимаю. Вы с магом взяли на себя столько хлопот, лишь бы только выкрасть меня и перетащить через Индию в Гималаи, — произнес Харман. Эти слова вертелись у него на языке с самого начала похода. И лишь озвучив неотвязную мысль, мужчина понял всю банальность и тщетность начатого разговора. — К чему было затевать возню, если вы не хотите, чтобы я победил Сетебоса и других плохих парней?
На сей раз Мойра не улыбнулась.
— Кому суждено попасть на кольца, тот сам отыщет дорогу.