Троя
Шрифт:
– А! – взвизгнул рыжебородый. – Это-то и хуже всего! – И отступил, давая возможность Эгону и остальным пройти к лифту и спуститься на Штрому.
Через полчаса вся компания находилась уже в «Отдыхе Космонавта», второй таверне города. Бодвин Вук, Шард и Глауен вышли на террасу, Эгон и Хильва остались в гостиной. Уэйнесс же отправилась к знакомым, с которыми договорилась встретиться в старом доме, и сказала об этом отцу.
– Я буду говорить минут двадцать, в крайнем случае, полчаса, – предупредил отец.
– Вот и хорошо. Мы послушаем тебя на экране.
– Как хочешь.
И Уэйнесс ушла, добралась до второго уровня и села на камни лицом к востоку. Там вдалеке стоял высокий зеленый дом,
Дом, где выросла Уэйнесс, был темно-зеленым, украшенным белыми колоннами, и располагался в восточной части второго уровня – то есть в самой престижной части Штромы.
Уэйнесс была тогда тоненькой девочкой, задумчивой, но уже отлично собой владеющей. Темные кудри и бледно-оливковая кожа достались ей от прабабки, кантабриани со Старой Земли, но черты отличались правильностью, начиная с точеного лба и заканчиваясь широким нежным ртом. Она была дружелюбным и добрым ребенком, не завистливым и не агрессивным. Ум кипел любопытством, сдерживаемым логикой, потому она предпочитала не компанию сверстников, а ребят постарше, и пользовалась в округе меньшей популярностью, чем ее более общительные однолетки. Порой девочка испытывала приступы одиночества и даже некой заброшенности, происходивших неизвестно отчего. Однако скоро подошло время, когда окружающие мальчишки стали обращать на Уэйнесс Тамм даже слишком много внимания, и странные настроения пропали.
В те годы в компаниях спорили о Штроме мало, да и то скорее, чисто в философском смысле. В гостиных верили, что все их существование упорядочено, спокойно и хорошо; лишь некоторые высказывали серьезные социальные теории – впоследствии именно из них и выросли первые члены партии ЖМС – партии жизни, мира и свободы.
Будучи ребенком, Уэйнесс не обращала внимания на политические диспуты, доктрина Консервации являлась основополагающим фактом ее жизни, и планета Кадвол, управляемая Великой Хартией, была родным и надежным домом. Отец, Эгон Тамм принадлежал к мягким консерваторам, не любил споров и во всех диспутах, начинавших сотрясать Штрому и превращавших былых друзей во врагов, оставался всегда спокоен и ясен. Когда пришло время выбора нового Хранителя, выбор неизбежно пал на него как на человека честного, порядочного, разумного и… не особенно активного.
Когда Уэйнесс исполнилось пятнадцать, вся семья перебралась в Речной Домик на Станции Араминта, и старое зеленое жилище на втором уровне Штромы досталось старым дяде и тете.
Сейчас дом, должно быть, стоял пустой; тетка и дядя путешествовали за пределами Сферы. Уэйнесс прошла немного и, поднявшись на ступени старого крыльца, толкнула дверь. Незапертая, как большинство дверей на Штроме, она открылась, и девушка вошла в знакомую восьмиугольную прихожую, украшенную панелями из мореного дерева. На высоких полках по-прежнему пылились старинные оловянные тарелки и коллекция из шести гротесковых масок, изображавших никому уже неизвестно что.
Ничего не изменилось. Налево под арку шел проход в столовую, в глубине вилась резная лестница, за ней виднелся лифт, а налево открывалась гостиная. Уэйнесс заглянула в столовую и увидела круглый стол полированного дерева, вокруг которого так часто собиралась их дружная семья. А теперь Мило нет с ними. На глаза навернулись слезы, но девушка решительно вытерла их тыльной стороной ладони – сентиментальность нынче не в моде, да и ни к чему.
Уэйнесс
В гостиной все тоже оставалось по-прежнему, только сделалось будто чуть меньше, словно теперь Уэйнесс видела ее в обратную сторону бинокля. Из трех широких окон лился свет, было видно небо и еще две мили моря со скалой напротив. Вода внизу переливалась и сверкала. Солнце Сирена висело низко над скалами, посылая через окна темные медовые лучи. Второе же солнце, Песня, розоватое и мощное, вместе с неизменным компаньоном Лоркой, уже скрылось за горизонтом.
Уэйнесс зябко повела плечами – в доме было холодно. Она нашла горку морского угля и поленьев, и разожгла камин. Потом села на первый попавшийся стул и еще раз осмотрела комнату. После простора Речного Домика все здесь казалось немного убогим, даже несмотря на высокие потолки. «Как странно! – подумала девушка, никогда не замечавшая этого раньше, и задумалась, могла ли жизнь, проведенная в подобных условиях, повлиять на качество мышления живущих. В конце концов, она решила, что не могла, и встала к горевшему в камине огню спиной. Справа стоял глобус Старой Земли, а слева, размером поменьше – Кадвола. В детстве девочка изучала эти глобусы часами. Когда они с Глауеном поженятся, то непременно тоже заведут такие; может быть, даже возьмут эти. Остальное не нужно, вся эта мебель в красных и зеленых чехлах, удобная, прочная, твердо стоящая на местах и неизменная, как и сама Штрома, останется здесь.
Но вдруг девушка осеклась – так или иначе, больше или меньше, но Штрома уже начала меняться. И, вспомнив, что должно скоро произойти, Уэйнесс вздохнула.
Выглянув из окна, она увидела, как к дому идут ее приятели, огибая неудобно торчащую скалу. Это были четыре девушки и два юноши, все приблизительно ее возраста. Уэйнесс открыла дверь и гости ввалились в прихожую, смеясь, болтая и выкрикивая приветствия. Все нашли, что она очень повзрослела и похорошела.
– Ты раньше была такая грустная, вся в себе, и я часто думала, что за мысли теснятся в этой хорошенькой головке, – призналась Трейденс.
– Мысли были вполне невинны, – рассмеялась Уэйнесс.
– Много думать вредно, – усмехнулась Сандж Боллиндер. – Человек от этого становится безвольным.
– Но так можно открыть для себя очень многое. Я лично уже сделала в этом успехи.
И разговор завязался, пошли воспоминания, зашуршали слухи, однако все шестеро держались подчеркнуто отстраненно, словно постоянно напоминая Уэйнесс, что она теперь чужая для них и, вообще, не своя на Штроме.
И, тем не менее, всех молодых людей объединяла тревога, заставлявшая то и дело посматривать на часы. Причина была проста: через несколько минут Хранитель должен сделать заявление, которое, как намекали, коснется всех, живущих на Штроме.
Уэйнесс подала приятелям горячий ромовый пунш и подбросила в камин новую порцию морского угля. Говорила она мало, предпочитая больше слушать. Разговор вертелся вокруг ожидаемого заявления, и постепенно ей стали ясны политические позиции ее старых знакомых. Аликс-Мари и Танкред оказались хартистами, Трейденс, Ланайс и Айвор – ярыми жэмээсовцами, определявшими свои позиции как «динамический гуманизм». А Сандж Боллиндер, дочь грозного Вардена Боллиндера, высокая, крупная, решительная и беззастенчивая в суждениях девушка, вообще не выказала к разговору интереса. Казалось, она считает подобные беседы нелепыми и незаслуживающими серьезного внимания. Трейденс это бесило и она постоянно приставала к Сандж с вопросами.