Шрифт:
Филоктет
1-ая трагедия.
Долгие годы прошли в заботах войны, выжиданья.
Вспомнить теперь даже стыдно, как плыли на Трою герои,
как красовались, играли силой чрезмерной и ловкой,
славу короткой войны и победоносной предвидя.
Боги нам помощь в войне обещают – всегда в деле правом
боги
наши полки, наши судьбы и нас принимают убитых
в Областях темных своих. Война – это богово дело,
жатва твоих поколений, земля. Мы созрели для смерти.
Благочестивое воинство, в храмы мы сходимся, словно
стадо; мы молимся в чистом, мы первую кровь проливаем
ради войны – в деле набожном нЕт страха, жалости. Вера –
темное дело души. Мы готовы для правды и веры.
Я сомневался, пугливое сердце в груди трепетало,
тронуто низкою жалостью – или предвидя событий
ход роковой. Среди общих восторгов и криков натужных
нем оставался, спокоен, чуть бледен; мне б выйти на воздух,
мне б отстраниться от действа народного, мне б оставаться
праздным, чужим – но стоял в опротивевшем, залитом кровью
храме. Как стать отщепенцем, когда наступает народа
праздник великий? Где силы найти, чтоб уйти от участья,
чтоб от почетного места в рядах отказаться – презренным
стать? Аполлон-Феб, тебе я не подношу, не сжигаю.
В храмах-то наших тоска и разор, и нестройные хоры
в гулкой поют пустоте, в храмах наших цветастые змеи
жалят. С-под камня такая ползла на меня, прокусила
ткани одежды и кожу – хожу с незалеченной раной,
брошенный. Люди проклятьем сочли: если гадина в храме –
прочь от такого, чтоб не заразиться, чтоб нас пощадили.
Я проживаю на острове, ест мои кожу да кости
яд. Я, оставленный близкими, день-ночь пытаю анализ.
Ненависть – долгое чувство, но есть и ему отмиранье.
Я примирился с богами: им стал безразличен, и боги
мне безразличны, – не будет молитв, под змею не подставлюсь,
раны свои забываю, привык к ним, не так уж и больно
жить в этом мире суровом, где я еще жив и успею
много кого пережить, избежавших позорных страданий.
ПРОЛОГ
Агамемнон
Десятый год войной под Троей маемся:
то мы в ворота бьемся, то враги теснят
нас к черным кораблям, то в равновесии
замрем – удачи воинской ни им, ни нам.
Со славой умереть не получается
в бою открытом,
не дни, не месяца – года бессчетные.
Нет сил на штурм, нет сил собрать оставшихся,
грести в обратный путь.
И бОльших бед я жду,
и распря друг на друга, на своих своих
кидает, разжигает, счет обидам лих:
то тут, то там крик ссор, шум свар. Оружие
вожди пока удерживают – сколько так
продлиться может? Или осажденные
сдадутся, или мы работу сделаем
за них – себя погубим.
Ты всегда, Ахилл,
счастливее меня был: славой полные
ты прожил дни под солнцем краткосрочные
и пал завидной смертью, не заметил, как
скользнул в жерло Аида, запыхавшийся
от праведного боя, – привилегия
простых бойцов. Я, умудренный в бедствиях,
так не смогу: не примет Агамемнона,
бежавшего судьбы своей, подземный бог,
прогонит от порога, отпихнет, как пса
докучного, – иди, царь мертвый, здравствовать,
стараться, довоевывать, терпеть труды,
иначе тени в дебрях асфоделевых
взбунтуются – войска твои загубленные.
Все тут неупокоенные – только ждут,
что грянет глас под сводами стигийскими:
"Пал Илион, объята Троя пламенем,
разграблена, распахана, засеяна
священной солью". И тогда мучительная
связь распадется, держащая тени их
по племенам, полкам, и канут мертвые
в небытие свое.
Появляется Вестник.
Вестник
Мой государь, сюда
идут вожди прославленные эллинов.
Агамемнон
Да, Одиссея вижу, вижу младшего
Аякса, с ними брат мой Менелай спешит,
а рядом Нестор, Диомед воинственный,
Идоменей – царь Крита многоопытный,
толпа народу, воинов вокруг кипит,
волнуются, но держит уважение
пока к царю.
Не долго б мне узду держать,
когда не отпускать, так будет и сейчас.
Народ подобен волнам моря дикого,
и тот, кого застал шторм сильный на море,
спускает паруса, не рыщет веслами
спасения в воде. Кормило пусть себе
свободно ходит – опытный моряк лежит
на палубе, то песни распевает, то
приложится к бутылке: он свободен от
своей работы тяжкой – ветры делают,
и им нельзя мешать, они ревнивые
работнички. Пей, пой, моряк, – погоды жди,
пей, пой, политик умный, – будет власть твоя.
А значит, я терплю, молчу – улягутся
дурные страсти, утомятся дерзостью, –