Труба архангела
Шрифт:
Поняв, что угодила прямиком в расставленную ей ловушку, Карина слегка погрустнела, но все же согласно кивнула. Чтобы приободрить ее, Александр Петрович не стал предлагать никакой конкретной схемы действий, предоставив тем самым ей определенную самостоятельность. Он позволил себе всего лишь одно замечание:
— Возможно, в нашем ряду странных событий не хватает пока неизвестного события «икс», это надо иметь в виду. И кстати, тот несчастный бомж был убит примерно тогда же, когда наблюдались помехи. Может, кто-нибудь слышал звук выстрела? И еще вот что, — добавил он, вставая из-за стола, — посмотри-ка,
Александр Петрович отдал телевизионные помехи на откуп жене с легким сердцем: здесь требовалась именно та научная методичность, которую она привносила в любое расследование. Сам же он еще раз просмотрел список сотрудников «Окаянной конторы». Поскольку те из них, кто еще были живы, не могли сообщить ничего определенного о продукции своего института, нужно было придумать способ опросить мертвых.
Снова начались хождения по квартирам и непродуктивное общение со множеством людей, большинство из которых, увы, было воспитано далеко не лучшим образом. Но в Писании сказано: «Ищите и обрящете», и на третий день утомительных розысков судьба улыбнулась Александру Петровичу.
Нажав очередную кнопку звонка на семнадцатом этаже очередного дома в новостройках и не услышав в ответ никакой реакции, он еще долго стоял у двери, сам удивляясь, почему не уходит, пока изнутри квартиры не послышались непонятные шорохи и лаконичное «кто?», произнесенное слабым женским голосом.
— Из мэрии, пенсионная комиссия, — елейным голосом объявил адвокат.
Дверь наконец приоткрылась, и стала понятной причина промедления: адвокат оказался лицом к лицу с сидящей в инвалидной коляске молодой женщиной. Она тяжело дышала и выглядела измученной — должно быть, ей с трудом удалось подъехать вплотную к узкому дверному проему и дотянуться до высоко расположенного замка.
— Что вам нужно? — спросила она, отдышавшись.
— Я ищу родственников покойного ученого Бахчина.
К удивлению адвоката, эта, казалось бы, совершенно невинная фраза оказала чудовищное действие: лицо женщины исказилось выражением запредельного ужаса, она попыталась закричать, но смогла издать только сдавленный писк.
— Умоляю, не надо пугаться, — стал ее урезонивать адвокат, — мой визит не таит для вас ни малейшей опасности, и вообще ничего неприятного. Я вас очень прошу, не надо так…
По-видимому, почувствовав, что посетитель не имеет агрессивных намерений, она немного пришла в себя.
— Хорошо, я родственница, — выдохнула она загнанно, словно сознаваясь в совершенном преступлении. — Что вам от меня нужно?
— Прежде всего, чтобы вы успокоились и перестали меня бояться. Я адвокат, как говорится, человек гуманной профессии, и уверяю вас, ни разу в жизни никого не обидел. Вот моя визитная карточка.
Все еще глядя на него со страхом, она взяла предложенную ей карточку и, тщательно ее изучив, положила в карман жакета.
Александр Петрович тем временем лихорадочно обдумывал, какую версию происходящего следует ей предложить. Лицо у нее было интеллигентное, плюс к тому обостренная инвалидным состоянием интуиция, и легенда о пенсионной комиссии здесь явно не проходила. Спугнуть
— Ладно, проходите, — окончательно справившись со своим странным испугом, она отъехала назад, открывая адвокату проход внутрь квартиры. — Захлопните дверь.
Далее она направила свою коляску на кухню и тотчас нервно закурила сигарету.
— Я живу вдвоем с матерью, и она позволяет мне курить только на кухне, — пояснила она. — Садитесь.
Слово «матерью» было произнесено с некоторым жестким нажимом, и адвокат подумал, что, наверное, у них, как часто бывает в подобных семьях, перманентный психологический конфликт.
— Так что же, наконец, вам нужно?
— Видите ли, мне очень совестно, — он суетливо вытер носовым платком лоб, старательно играя неловкость, чтобы она почувствовала себя хозяйкой положения, — дело в том, что я в качестве адвоката веду дело двоих людей, значительно ущемленных государством в размерах пенсии. Они оба, уборщица и Сантехник, работали в том же, увы, злополучном институте, что и ваш… — он сделал паузу в надежде на уточнение степени родства, которое, однако, не последовало, — что и ваш родственник. Оба утверждают, что работа была очень вредная, но, как ни странно, не представляют, что же конкретно было там вредным. Чтобы помочь им, я должен знать хоть немного, чем занимался институт, — вот и хожу по домам бывших сотрудников. Уже десятка два обошел, и никто ничего понятного сказать не может. Такие темные люди… Может быть, вы что-нибудь знаете, ну хоть пустяк какой-нибудь? — он горестно замолчал и снова стал усердно вытирать лоб.
— Я тоже темный человек и тоже ничего не знаю, — решительно, пожалуй, слишком решительно заявила она, и ему показалось, на ее лице на ничтожную долю секунды возникло выражение не то сомнения, не то нерешительности.
— Господи, если даже вы, как же тогда быть… — запричитал Александр Петрович. — Неужели он ни разу и словом не обмолвился? Ведь дело-то уже давнее, никакой секретности нет, можно сказать, все это — достояние истории…
По мере того как он говорил, искорка сомнения в ее зрачках явно разгоралась, и он уже начал было питать какую-то надежду, когда в дверях раздалось лязганье отпираемого замка.
На кухню вошла женщина с огрубевшим усталым лицом и, поставив на стол принесенную с собой хозяйственную сумку, недовольно спросила:
— Это кто?
— Адвокат, мама, — женщина в инвалидной коляске сразу напряглась и стала похожа на загнанного зверька, — он ведет дело одной моей старой знакомой…
— Врет он тебе, — зло перебила ее мать.
Достав из сумки пластмассовую бутылку, она повернулась к адвокату, и он удивился вполне серьезной ненависти в ее глазах.
— Смотрите сюда! Это крепкая щелочь, унитаз прочищать. Если еще раз придете что-то вынюхивать, я выплесну это в вашу гладкую физиономию. Поняли? — Не дожидаясь ответа, она демонстративно принялась отвинчивать пробку на бутылке.
Пробка не поддавалась, и Александр Петрович, вставая со стула, позволил себе реплику:
— Как юрист, я вам точно скажу, сколько лет вы отсидите за это. — Он молча поклонился своей недавней собеседнице и нарочито не спеша направился к двери.