Труба

Ольшевский Рудольф

До двадцати лет я терпеть не мог паюсную икру. Жмых, которым кормили коров, и тот казался нам вкуснее. Скотина тоже его предпочитала, иначе в то время ее кормили бы икрой.

В двадцать лет на дне рождения моего друга, генеральского сына Адика Сапожникова, я, чтобы не обидеть именинника, взял в рот две икринки -- и замер от восторга. А

где-то на пляже, наверное, хранятся до сих пор, зарытые нами в песок десятка два двухкилограммовых банок икры, превратившейся в полезные ископаемые -- в уголь антрацит..

Наевшись, мы карабкались на стенку, и опять темнота проглатывала наши загорелые фигуры, чтобы выплюнуть их с другого конца трубы.

– - Эгегей, Дамский наган!

Мы подчинялись каждому звуку его голоса. Притом мне кажется, будто мы даже не слышали его, и он мысленно руководил нашим полетом. Подумает -- а мы уже исполняем воздушные пируэты.

Там в порту все прижимало его к земле, здесь же с каждым из нас он возвышался.

А однажды Федя не выдержал. Он стянул с себя рубаху и штаны и полез на стенку по железным скобам.

Труба слопала его сразу. Наши взгляды переметнулись к другому ее концу. Но Федя там не появился. Это было похоже на фокус артиста Кио, гастролирующего в то время в Одессе. Там женщина исчезала в подвешенном под куполом ящике. Но затем она появлялась рядом с фокусником в вечернем платье с красной розой в руках.

– - С этими хохмами он приехал в Одессу?
– - разводил руками мой дядя -большой ценитель циркового искусства.
– - Мог бы сидеть у себя дома. Тоже мне номера. Эта на арене -- совсем другая баба. А та осталась в ящике. В нем двойное дно. Между прочим так можно прятать любовницу. Роза ты ничего не слышишь.

– - Дети слышат, похабник. Интересно, что бы сказал мой дядя сейчас. Феди нигде не было. Мы залезли на стенку и услышали его голос:

– - Пацаны, я тут застрял. Спустите канат.

Канат не помог. Федя основательно застрял на изгибе трубы.

Все

грузчики собрались на пляже, чтобы посмотреть на елефоца, которого нигде не было видно..

Трубу пилили по частям. И больше никогда мною не выстреливала темнота в яркий солнечный свет. Но осталось такое ощущение на всю жизнь, будто в детстве я умел летать.

И вот снова это скольжение по узкому пространству спрессованной тьмы. Я уже не тот комочек жизни, которому ничего не грозит. Я могу застрять на сгибе железной трубы. Однако удача не покидает меня. И я вылетаю из небытия в пробудившееся сознание по ту сторону жизни..

– - Да здравствует доктор Де Ла Торе! Эгегей, Дамский наган. Господи, каким седым ты стал. Давай, тащи на себя колени. Только не так резко: Slowly. Slowly.

Бостон

Дядя Миша умер в октябре, Под своим портретом в черной раме Он лежал у окон во дворе, Пахнущем цветами и котами.

Неизвестно как разнесся слух, Что собрал на той негромкой тризне Окруженных тьмою тьму старух, Незаметных в повседневной жизни. Будто скорбный воздух похорон Вывернул на мятую изнанку Поколенье канувших времен, Прежде заселявших Молдаванку. И на свет повылезала жуть, Высунулась стая тараканья, Чтобы в щелку тайны заглянуть

– - Как там за чертой существованья. Это было смерти воровство, Загодя выискивая сходство, Умершего тела естество Примеряло на себя юродство. И летела дядина душа От такой позорной панихиды. Но случилось так, что не спеша С выраженьем злости и обиды На рябом лице, вошел во двор Мужичок, подвыпивший некрепко. Глянул он на публику в упор, С головы в кулак слетела кепка.

– - Мать твою, -- сказал он небесам, -- Миша умер, -- эхо было гулким.
– - Все, конец, теперь и двести грамм Не с кем выпить в этом переулке. Мы с покойным были кореша. Он ушел, и оставляя тело, Раньше срока дядина душа Вслед за ним в проем ворот летела.