Трясина
Шрифт:
— Откуда, товарищ?
— За что?
— С Полесья, — откликнулся Невидный.
— Не разговаривать! — крикнул стражник и больно толкнул его в спину, а часовые во дворе тюрьмы, угрожая винтовками заключенным, обливали их площадной руганью и приказывали отойти от окон.
С ржавым скрипом распахнулись железные тюремные ворота. Темными подземными коридорами, где мелькали огни фонариков, а по бокам размещались клетушки-камеры карцера, повели Невидного в угловую башню. Миновали коридор и повернули в узкий проход, похожий больше на щель, прошли еще через какие-то двери, и Невидный очутился в круглой маленькой камере. Там было
Невидный не тешил себя иллюзиями. Тоска охватила его. Один, совсем один. Жуткая тишина, и в этой тишине плыли далекие, глухие звуки и терялись тут… Там, на Гомельщине, осталась старуха мать. Никогда в жизни он не чувствовал такой острой жалости к ней, как сейчас. Она так берегла его. Два сына ее погибли на войне. Две взрослые дочери умерли. Теперь наступила его очередь, а мать останется одна-одинешенька. Она не видела радости в жизни и не знает, что ее единственный сын и надежда сидит в этом гробу… Считанные дни, а может быть, и часы отделяют его от смерти.
Он опустил голову. Сердце сжалось от боли, и поток мрачных мыслей захлестнул его… Прочь, прочь, слабость и малодушие! Он порывисто встал с топчана. Лицо его сделалось суровым и упрямым. Невидный твердо зашагал по камере. Раз, два, три… Раз, два, три… Камера была тесная — три шага в длину. Движение немного успокоило его нервы. Он думал о том, что происходит там, на Полесье, и как отразится на работе его отсутствие. Конечно, работа не остановится. Его место займут сотни, тысячи новых борцов, рожденных в буре войны и революции.
Долго ходил он взад и вперед, погруженный в глубокие думы. Утомленный всем пережитым за последние дни, он присел на топчан и уснул тяжелым сном человека, измученного физически и морально.
Скрип ключа в замке разбудил Невидного. Жуткая действительность снова предстала перед ним во всем своем неприглядном виде. В камеру вошли три тюремщика.
— А ну, поднимайся! — крикнул один, грубо толкнув Невидного.
Его повели на допрос.
Невидный с любопытством смотрел на следователей. Физиономии их были неприятны. Их было двое. Один приготовился записывать. Невидный поглядел на него и подумал: «Много ты не напишешь».
— Фамилия, имя и отчество, чем занимаетесь? — был первый вопрос.
— Революционер.
— Невидный — ваш псевдоним?
— Так меня называют.
— А фамилия?
— Вам она ни к чему.
— О том, что нам нужно, судить не вам.
— Почему же?
— Что можно пану, того нельзя Ивану, — ответил следователь.
— Поистине демократическая поговорка, — усмехнувшись, сказал Невидный.
Следователь заметно терял спокойствие.
— У нас в руках большой обвинительный материал против вас, подтвержденный документами, — начал он сердито, — ваши преступления нам достоверно известны, и отказываться бессмысленно. Нам известно все про вашу подрывную работу против власти. Эту работу вы вели в полосе, объявленной на военном положении. Тяжесть вашей вины может быть уменьшена, если вы назовете ваших сообщников.
— Вы хотите это знать? — подчеркнув слово «это», спросил Невидный.
— Да.
— Сообщников
— Здесь не митинг, — прервал Невидного следователь. — Нас интересуют имена тех сообщников, которых вы знаете лично по вашей преступной деятельности.
— Их я вам не назову.
У следователя сверкнули глаза:
— У нас кроме слов имеются и другие способы заставить говорить.
— Слыхал я о них.
Тогда следователь сказал:
— Подумайте. Даю вам десять минут на размышление.
Невидного вывели в коридор.
Через десять минут его снова привели. На повторный вопрос следователя Невидный спокойно ответил:
— Испытайте свои другие способы. Больше я вам ничего не скажу.
И Невидный сдержал свое слово.
От побоев и пыток он так обессилел, что с трудом реагировал на окружающее.
Через три дня на рассвете заключенные услышали шум, доносившийся из угловой башни.
Десятки бледных лиц приникли к железным решеткам, глядя на худенького, невысокого человека, шедшего под усиленным конвоем в свой последний путь.
Заметив людей у тюремных решеток, он нашел в себе еще силы крикнуть им:
— Прощайте, товарищи, да здравствует советская власть!
36
Когда части Красной Армии приближались к селам Примаки и Вепры, Василь Бусыга и его друзья переживали тревожные дни. Неустойчивость фронта, принимавшие широкий размах боевые действия партизанских отрядов, их бурный рост — все это заставляло Василя и его единомышленников озабоченно почесывать затылки и задумываться над тем, что несет им прислужничество панам. А что, если паны прогорят? Приятели переживали дни тревог и колебаний. Настроение у них подымалось, когда легионеры где-нибудь одерживали верх, и снова падало, когда приходили вести об успехах партизан и Красной Армии. Они все повеселели, когда Василь принес им весть о том, что против партизанского отряда деда Талаша высылают целый батальон с паном Крулевским во главе. Пан хорошо знал все окрестные леса, а его поместье тоже сгорело в ту страшную ночь. Он-то уж постарается отомстить своим обидчикам.
Весть о карательном батальоне пана Крулевского быстро донеслась в лес, где расположились партизаны деда Талаша. Они получали точную и своевременную информацию обо всем, что происходило в стане врага. Каждый налет легионеров, каждая экзекуция, грабительские поборы, а также перегруппировка частей — все становилось известным партизанам, и они часто появлялись там, где враги их меньше всего ждали.
В глухом лесу, окруженном непроходимыми болотами, происходило совещание партизанских командиров. Выступал дед Талаш.
— Товарищи! Беда надвигается. Посылают на нас целый батальон карателей, а командиром там поставили пана Крулевского, которого вы знаете. Приказали ему: что хочешь делай, только партизанское войско побей всех до одного. А ихнего атамана, старого Талаша, и других возьми живьем. Вот с чем идет на нас пан Крулевский. У его отца я пас скотину, а сын хочет, чтобы я на старости кормил вшей в остроге, а потом они уже избавятся от меня и других наших командиров.
— Собака! — послышался чей-то сердитый возглас.