Трясина
Шрифт:
В это время другой легионер, юркий и вертлявый, тоже зажег фонарик и забегал по хате, заглядывая на печь, за печь и под нары. Третий стоял молча и наблюдал за происходящим.
— Все дома? — спросил рыжеусый.
Никто ему не ответил.
Тогда рыжеусый подошел к лежанке Панаса и толкнул его кулаком в плечо.
— Ну, ты… поднимайся! — приказал он.
Панас покорно привстал на постели.
— Ты ходил к отцу?
Словно ножом полоснули Панаса эти слова. В голове вихрем закружились мысли. Если он задал такой вопрос, значит, знает, что Панас ходил к отцу.
Первый приступ Страха
— Ходил! — решительно ответил Панас после короткой паузы.
Рыжеусый похвалил его за то, что он говорит правду, и спросил уже более спокойно:
— А где твой отец?
— Не знаю.
Рыжий строго взглянул на Панаса, покачал головой.
— Как это не знаешь? Ты же сегодня собирался идти к отцу, ну?..
Что было сказать Панасу? Он действительно собирался идти к отцу. Но вдруг у него мелькнула мысль — не хитрит ли с ним этот рыжий дьявол? Он в свою очередь пустился на хитрость:
— Днем я к отцу не хожу.
— Врешь! — крикнул рыжеусый. — А куда же ты ходишь днем? — Он уже решил, что поймал Панаса с поличным, но Панас без смущения ответил:
— Хожу на болото лозу резать: скотину кормить надо. У нас забрали сено.
Эти слова сбили рыжеусого с толку.
— А что тебе сказал отец?
— Сказал, чтобы я к нему больше не ходил.
— А где ты с ним встречался?
— В лесу.
— О чем же вы говорили?
— Обо всем: о скоте, о кормах…
— А еще что сказал отец?
— Сказал, что до весны домой не вернется.
— Врешь, чертов сын! — заорал рыжий.
— Паничок! — сказал Максим. — Отец наш старик. Ему семьдесят лет. Погорячился, сам страху набрался, а теперь боится домой вернуться.
— Го-о, боится! А большевик почему стоял тут на квартире?
И еще громче крикнул Максиму:
— Отвечай, где старый пес?
Бабка Наста кубарем скатилась с печи и упала в ноги рыжему:
— Паничок! Золотенький! За что на нас напасть такая? Последнее сено забрали, скотина с голоду дохнет. Старик из дому сбежал. А он же не виноват. Его били, швыряли… И за что вы нас мучите?
Рыжеусый с важностью наклонил свою разбойничью физиономию и презрительно взглянул на бабку Насту. Но не обмолвился ни словом, будто бабка и не заслуживала того, чтобы откликнуться на ее мольбы, а когда она снова начала умолять его, крикнул:
— Молчать!
И на этом закончил разговор.
— Ну, парень, — обратился он к Панасу, — собирайся!
А когда Панаса выводили из хаты, он сказал, отчеканивая каждое слово:
— Придет к нам отец, выпустим парня на волю.
9
Дед Талаш и Мартын Рыль, рассказав друг другу о своих злоключениях, стали совещаться, что предпринять, куда направиться. Деда тревожили мысли о доме, но особенно беспокоил вопрос, отчего не пришел Панас. Тревога эта легла тяжелым камнем на сердце деда.
Мартын Рыль тоже думал о доме, жене и детях, о своем хозяйстве. Им обоим нужно было на что-то решиться, выяснить свое положение, покончить с неуверенностью в завтрашнем дне.
Мартын Рыль встречался с разными людьми, и все в один голос рассказывали о жестокостях легионеров, об их бесчеловечных поступках. Эта жестокость вызывала возмущение повсюду, где захватчики наводили свои
— Резать, рубить, жечь их, гадов!
Но сейчас положение было такое, что прежде всего надо было остерегаться, как бы не попасть в руки злодеев.
Вепры, где жил Мартын Рыль, находились дальше села деда, до которого было километра четыре. Вдвоем им идти было веселее и спокойнее, особенно если принять во внимание карабин Мартына. Вот почему они приняли такое решение: зайти к деду Талашу, разузнать, как обстоят дела, поесть и заночевать, если представится возможность. А уж там видно будет, что делать потом.
Сквозь ночную темень, по глухим тропинкам направились изгнанники к своим очагам.
Не доходя километра полтора до села, они обогнули болото у самой околицы, сделали большой круг и медленно двинулись к хате Талаша, часто останавливаясь и настороженно прислушиваясь.
Была уже глубокая ночь, пугавшая путников своим затаившимся безмолвием. Там и сям мерцали тусклые огоньки в окошках, навевавшие тоску и тревогу. Эта пустынность и тревожная тишина делали особенно невыносимым бесконечное завывание собаки где-то вдали. Вскоре к ней присоединился лай других собак, тонкий, пронзительный и сердитый. Наконец собачья свора унялась, и над селом воцарилась гулкая тишина.
Дед Талаш и его спутник молча ждали, пока не прекратился собачий лай. Они притаились в кустах. Вдали неясно вырисовывался черный силуэт дедова двора.
— Постой, голубь, здесь, а я разузнаю, как та и и что, потом дам тебе знать.
Мартын остался в кустарнике, а дед Талаш скрылся в темноте. Осторожно приблизившись к низенькому окошку своей хаты, дед прислушался, потом тихонько постучал в замерзшее стекло. Бабка Наста не спала. Горькие думы о Панасе и деде Талаше не давали ей покоя. Робкий, осторожный стук сильно взволновал ее, заставил учащенно забиться сердце: этот стук она слышала не раз за долгие годы совместной жизни с Талашом. Она быстро, насколько позволяли силы, подбежала к окошку и так же тихо постучала. Троекратный ответный стук снова донесся до ее слуха.
У бабки Насты сомнений больше не оставалось. Она набросила на плечи тулупчик, надела на босу ногу шлепанцы и на ходу растолкала спящего Максима.
— Отец пришел! — сказала она только и бросилась отворять дверь, стараясь не шуметь.
Переступив порог своего дома, Талаш остановился.
— Что слышно? — спросил он бабку Насту.
Она ответила не сразу.
— Панаса забрали.
Дед вздрогнул. Острая боль подступила к самому сердцу.
— Когда его забрали?
— Вчера ночью. Ворвались в хату, все перетрясли, мучили нас, допытывались, где ты.