Шрифт:
Насквозь мокрые кроссовки казались булыжниками, привязанными к ступням. Женька Славгородский по прозвищу Гений, бывший студент художественного училища, в мрачном настроении шагал под проливным дождём к парковому павильону, который стал заброшкой ещё в прошлом веке. Город за три с лишним столетия расползся вдоль реки, перебрался через неё, оставив позади себя пустыри, лесочки, поднявшиеся на месте скверов, "благородные" и не особо
Женьке уже неделю негде было ночевать. Он задолжал серьёзным людям, и они желали получить хоть что-то, даже если бы пришлось грохнуть Женьку в назидание другим.
Впереди, в дождливом сумраке, забелел остов павильона. Время и местные варвары давно освежевали постройку. Но Гений находил в ней необъяснимую прелесть. А если учесть, что останки советского барокко служили ему укрытием от очень, очень гнусной реальности, то развалины были бесценны.
Бомжи обходили заброшку стороной. При всей неразборчивости они были весьма щепетильны в выборе ночлега. А этот парк слыл весьма негостеприимным местом. Или гостеприимным наоборот: именно в нём после таяния снегов находили больше всего "подснежников", в том числе и бродячих животных. Как будто они стягивались к павильону, чтобы умереть. Да и многих жертв насильственных преступлений обнаруживали у руин. Бомжи могли бы считать их своей вотчиной. Однако не считали. И Гению это было на руку.
Ливень стих, и ненастье внезапно кончилось, точно кто-то в гневе разметал обложные тучи. Выглянуло солнце, плеснуло на сырую землю раскалёнными докрасна лучами. Запарило. По-настоящему банная жара заставила частить Женькино сердце.
Он остановился, едва сдерживая дыхание от какой-то адовой красоты. Меж тёмных громадин тополей возникла дымка. Закат, оказавшись в ловушке арочных оконных проёмов, зажёг в них багровое пламя.
В голове закрутились мысли про кровавое зарево, про дурную славу этих мест. Но Гений сплюнул на траву и зашагал дальше. Если обоснуется у друзей в городе, сменит кроссовки на белые тапочки. В лучшем случае. А здесь он провёл пять ночей на почти целом матрасе под местами уцелевшей крышей. И ничего не случилось.
Женька распалил жаровню, когда-то кем-то оставленную в павильоне, вскипятил воду в кастрюле с оббитой эмалью. Заварил "Ролтон", извлёк из рюкзака банку пива, которую пожертвовал дружок совсем не из лучших побуждений -- на тебе, только отцепись со своими проблемами.
Последний луч мигнул на стене и погас. Гений засмотрелся на угли, на сумрак за пустыми окнами.
Лапша и пиво закончились гораздо быстрее, чем этого требовали желудок и душа.
Одиночество, помноженное на бездомность, породило какое-то странное чувство, словно Женька завис над пропастью. Миг -- и его кости раздробятся после падения, жуткого в своей стремительности, и удара о дно. Вообще-то вся его жизнь была таким падением.
Из тёмного угла послышался шорох. Женька не из трусливых, но вздрогнул. Швырнул на звук пустую банку. Она звонко цокнула о камень и покатилась по полу. Здесь никого и ничего нет. И быть не может. Под ложечкой шевельнулось что-то холодное: а вдруг?.. Но расклад таков: боишься -- иди к заимодавцам в лапы. Остаёшься - не бойся.
Однако
На арочных окнах колыхался тюль. Откуда здесь занавески? А они всё надувались пузырём и опадали, словно чей-то вдох-выдох.
"Нет, это не ветер", - решил Женька.
Кто же дышит из непроглядной ночи прямо в его убежище?
Прозвищем Женьку наградили не зря. Воображение, которое не смогли обуздать преподаватели художественного училища, и страсть к копанию во внутренностях мира тотчас создали образ Гигантского Рыла. Вот сейчас язык, мокрый от слюны и разящий зловонием, отодвинет тюль, вползёт в павильон, подберётся к Гению и зацепит его. Женька налипнет на синюшные сосочки и тёмные бороздки, побарахтается и затихнет, позволив утянуть себя в пасть.
Женькина челюсть задрожала, а изо рта вырвалось "ава-ва-ва". Но он прекрасно помнил, что если ему явится кто-то вроде Тупого Мудака, Безликой, Кошачьей Морды, то нужно просто "отпустить" воображаемое, как бы отодвинуть его от себя и представить, как пугающая картинка тает, растворяется, исчезает.
Гений так и поступил. И призрачное Гигантское Рыло покинуло его голову. Исчезли и тюлевые занавески. Ночь стала ночью, а Женька -- бесприютным, безработным, загнанным бедолагой. Но при ясной башке и без глюков перед глазами.
Однако снаружи павильона кто-то был! Гений знал это так же точно, как то, что неплохо бы затаиться, а не испытывать судьбу на предмет получения премии Дарвина*. Но все Женькины поступки были противоположны знаниям.
Он тихонько поднялся и в одних носках, стараясь не зацепить крупный мусор, направился к пустому проёму. Остановился возле обломанного мраморного подоконника.
Так и есть -- пока что невидимого посетителя заброшки выдало шумное дыхание и странные звуки вроде всхлипов. "По ходу, девчонка", - решил Гений.
И что теперь делать? С голодухи в Женькином паху было так же грустно, как и в желудке. Так что вариант "согреем друг друга этой ночью", скорее всего, отпадал. А вот быть застигнутым вместе с гостьей её преследователями -- более реально.
Он значительно кашлянул.
Под окном ахнули и заскулили.
Точно, девчонка.
Женька перегнулся через остатки подоконника.
Луна фонтанировала анемичным светом, который, долетая до земли, рассеивался, тускнел и превращался в чернила. Но Женька разглядел два колечка на руках незнакомки, которыми она прикрывала голову.
– Эй, не боись, - негромко сказал Гений, и девчонка вздрогнула.
– Давай сюда, здесь никого, кроме меня.
Он сам не понял, почему предложил влезть в окно, хотя можно было спокойно войти либо в пустой дверной проём, либо в дыру развалившейся стенной кладки.
А девица оказалась лёгкой на подъём -- мгновенно подскочила, подошла к окну, поставила босую ногу на выступ, уцепилась за руины. Через миг перед Гением предстала её мордашка. Очень даже симпатичная, кабы в свете луны её губы не были черны, а вокруг глаз не залегали такие же тени.